Канонизация сонма новомучеников и исповедников Российских ставит насущную задачу осмысления их подвига. Приходится порой сталкиваться с мнением, в том числе и людей церковных, что пострадавшие в советское время священнослужители, монахи и миряне не были в полном смысле слова мучениками за Христа. В отличие от древних мучеников, от них (за редкими исключениями) не требовали прямого отречения от Бога, их-де преследовали просто как социально чуждых новой власти, равно как и всех других «бывших людей», независимо от их веры. Иначе говоря, причина их страданий якобы кроется не в духовной, а в политической сфере.
Сама советская власть, объявив в январе 1918 года «свободу совести», многократно заявляла, что ведет борьбу не с религией, а с контрреволюцией. Большинство церковных людей, репрессированных в 1920 1930-е годы, были осуждены по пресловутой 58-й статье УК РСФСР за действия, «направленные к свержению, подрыву или ослаблению власти Рабоче-Крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР. Рабоче-Крестьянского Правительства». (Аналогичная статья УК УССР имела номер 54.) Статей, осуждающих людей за веру в Бога, в советских уголовных кодексах не было.
Встает вопрос, насколько правомерны были обвинения Церкви в контрреволюции? Была ли Церковь нелояльна к советской власти, и если да, то в чем эта нелояльность, имевшая следствием многочисленные жертвы среди церковных людей, заключалась? Вела ли Церковь какую-то борьбу с «Рабоче-Крестьянским Правительством» и предпринимала ли какие-то действия, «направленные к свержению, подрыву или ослаблению» этого правительства?
Ответить на этот вопрос можно, приняв во внимание следующие факты. Осенью 1919 года, в наиболее критический для большевиков момент Гражданской войны, когда Белая армия победно двигалась на Москву, Патриарх Тихон призвал архипастырей и пастырей Православной Церкви не подавать никаких поводов, оправдывающих подозрительность советской власти, и подчиняться ее велениям, поскольку они не противоречат вере и благочестию . Летом 1923 года Патриарх, чтобы отвести от себя политические обвинения, заявил Верховному суду РСФСР, что он окончательно и решительно отмежевывается как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции . В последующий период заявления православных иерархов о лояльности советской власти делались постоянно. Примерами могут служить: послание Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра (Полянского) лета 1925 года, в котором содержался призыв являть везде и всюду примеры повиновения гражданской власти ; проект декларации Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), представленный летом 1926 года, в котором он от лица всей православной иерархии и паствы засвидетельствовал перед советской властью искреннюю готовность быть вполне законопослушными гражданами Советского Союза ; появившееся тогда же так называемое «Соловецкое послание» заключенных епископов: «С полной искренностью мы можем заверить правительство, что ни в храмах, ни в церковных учреждениях, ни в церковных собраниях от лица Церкви не ведется никакой политической пропаганды», – писали они . Летом 1927 года митрополит Сергий пошел еще дальше, охарактеризовав все предшествовавшие заявления о лояльности как «половинчатые» и провозгласив: «Теперь мы переходим на реальную, деловую почву и говорим, что ни один служитель церкви в своей церковно-пастырской деятельности не должен делать шагов, подрывающих авторитет советской власти» . Изданная тогда митрополитом Сергием печально известная июльская декларация 1927 года многих в Церкви привела в крайнее смущение. «Всякий удар, направленный в Союз, […] сознается нами как удар, направленный в нас», – говорилось в декларации .
Казалась бы, что после таких заявлений (подкрепленных к тому же целым рядом конкретных практических действий: требованием к русскому зарубежному духовенству дать подписку о лояльности советской власти, введением обязательного поминовения власти за богослужением, перемещением целого ряда неугодных власти епископов на другие кафедры), по крайней мере, сторонников митрополита Сергия власть должна была перестать преследовать: они доказали, что причислять их к контрреволюционерам нет оснований. (Впрочем, и оппозиция к митрополиту Сергию против самого по себе требования гражданской лояльности ничего не имела. Так, например, самое громкое заявление оппозиции – воззвание ярославских иерархов, возглавляемых бывшим Заместителем Патриарха Тихона митрополитом Агафангелом, – гласило: «Мы всегда были, есть и будем лояльны и послушны гражданской власти; всегда были, есть и будем истинными и добросовестными гражданами нашей родной страны» .) Однако никакого смягчения репрессий не произошло, и размах гонений с каждым годом только нарастал, что хорошо видно из собранной в ПСТГУ статистики репрессий (если принять число арестов по «церковным делам» в 1926 году за 100%, то в 1927 году этот показатель равен 164%, в 1928-м – 223%, в 1929-м – 782%, в 1930-м – 2173%) . Даже из тех иерархов, кто подписал в 1927 году упомянутую июльскую декларацию, большинство было расстреляно (репрессий избежали лишь двое из девяти – будущие Патриархи Сергий и Алексий I). Более того, жестоким репрессиям в 1930-е годы подверглись и многие так называемые «церковные обновленцы», выступавшие с начала 1920-х годов в качестве ревностных поклонников новой власти. Все это позволяет утверждать, что действительной причиной гонений на Церковь была вовсе не ее мнимая нелояльность советской власти. Причину эту следует искать в самой природе большевизма.
Обращаясь в начале 1922 года к народам мира, первый Первоиерарх Русской Зарубежной Церкви митрополит Антоний (Храповицкий) определил большевизм как «культ убийства, грабежа и богохульства» . Сказано это было, конечно, резко (для митрополита Антония резкость выражений вообще была характерна), но, по сути дела, правильно. Победивший в России большевизм был одержим пафосом богоборчества. Всякий, кто не исповедовал этого «культа убийства, грабежа и богохульства», каким бы добросовестным гражданином Советской Республики он ни был, воспринимался большевизмом как враг. В силу этого любой верующий православный (и не только православный) человек, поскольку он не мог стать носителем богоборческой идеологии, рассматривался большевистской властью как контрреволюционер. Новая власть требовала не просто законопослушности: борьба шла за души людей. Сам факт существования Церкви в СССР был для богоборческой власти сильнейшим вызовом. Секретарь ЦК ВКП(б) Каганович в секретном обращении к местным партийным комитетам в феврале 1929 года писал, что религиозные организации «являются единственной легально действующей контрреволюционной организацией, имеющей влияние на массы» . И это при том, что свидетельства лояльности советской власти со стороны этих религиозных организаций множились день ото дня! В служителях Церкви (служителях в широком смысле слова) большевизм видел, прежде всего, своих духовных врагов, подлежащих в конечном итоге полному уничтожению. Их большая или меньшая готовность демонстрировать свою лояльность к советской власти могла влиять лишь на очередность нанесения удара по ним, но удар должен был последовать неизбежно. В период наибольшего накала гонений (годы так называемого «Большого террора», 1937 1938) гарантию личной безопасности (насколько такая гарантия в советском государстве вообще была возможна) для «церковников» мог дать только полный разрыв с религией и открытый переход на службу воинствующему безбожию (как это сделал, например, обновленческий «митрополит Ленинградский» Николай Платонов, объявивший в 1938 году, что более не имеет к Церкви никакого отношения, и устроившийся на работу хранителем музея атеизма ).
Впрочем, был еще один способ уцелеть в те годы. Слова современных критиков канонизации новомучеников о том, что от них, как правило, не требовали прямого отречения от Бога, не лишены оснований. Действительно, чаще требовали другого: от епископов помочь выявить «контрреволюционное» духовенство, от священников – «контрреволюционных» мирян, та же роль «осведомителей» (доносчиков, иными словами) предлагалась и мирянам. Как описывал священник Михаил Польский, бежавший в 1930 году из СССР, сначала предлагалось дать просто подписку «честного гражданина Советской Республики» с обязательством доносить «о всяком случае контрреволюции», затем, через некоторое время, следовало уже требование дать вторую подписку: обязательство исполнять все распоряжения ГПУ . В конечном итоге все сводилось к тому, что для того, чтобы не сесть самому, надо было сажать других, причем делать это столь усердно, чтобы у хозяев из Госбезопасности не возникало сомнений в полезности своего секретного сотрудника. Тогда внешне от Бога можно было и не отрекаться. Служить интересам безбожия, не снимая рясы, – такую возможность власть готова была предоставить. И находились люди, этой возможностью пользовавшиеся. Так, например, обновленческий «митрополит Ставропольский» Василий Кожин с удивительным цинизмом говорил в 1944 году представителю власти, что «своим 20-летним существованием обновленческая церковь вела работу, сводящуюся, в конечном счете, к изъятию реакционных элементов тихоновской церкви» .
Однако для подавляющего большинства чад Русской Православной Церкви подобный путь скрытого предательства оказался столь же неприемлем, как и путь открытого отречения. Они хорошо понимали, что предательство своих собратьев равносильно отречению от Самого Христа: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25, 40). И, соответственно, страдания, вызванные отказом доносить на своих собратьев, равноценны страданиям за Самого Христа. По этой причине, вопреки скептикам, можно без всякого сомнения считать всех православных христиан, пострадавших за отказ как-либо служить советской власти в деле насаждения безбожия, мучениками за Христа. Их страдания – результат принятия Евангелия во всей полноте. Им предлагали делать то, что было противно их христианской совести, именуя это «борьбой с церковной контрреволюцией». Они предпочли смерть. В этом выявилось величие их подвига.
Образец такого страдания за Христа являет, например, митрополит Серафим (Чичагов). Как и многие, он был расстрелян в 1937 году. Расстрелян не за то, что вел какую-то антисоветскую работу. И даже не за то, что был митрополитом, а по происхождению – дворянином. К тому времени 81-летний митрополит Серафим был уже совершенно бессильным и прикованным к постели. С такими людьми НКВД обычно уже не связывался, и митрополит Серафим вполне мог бы умереть дома, но Господь не лишил его мученического венца. Его бывший келейник-секретарь сбежал из лагеря и попросил убежища у митрополита Серафима, которое тот ему и предоставил. Однако вскоре после этого беглец явился в комендатуру НКВД с повинной и на первом же допросе выдал, у кого скрывался. Арест митрополита был вызван именно тем, что он не донес на своего горемычного духовного сына . Выносить арестованного из дома пришлось на носилках.
Другой пример – Патриарший Местоблюститель митрополит Петр (Полянский). Власть неоднократно предлагала ему «договориться», но он был непреклонен и за это, проуправляв Церковью лишь восемь месяцев, на долгие годы был отправлен сначала в ссылку, а затем в одиночную тюремную камеру. Ему обещали жизнь и свободу в обмен на согласие стать осведомителем ОГПУ, но он категорически отказался, объяснив затем, что подобного рода занятия несовместимы с его званием и к тому же несходны его натуре . В итоге, пробыв двенадцать лет в невыносимых условиях в заключении, митрополит Петр был в 1937 году расстрелян, как и митрополит Серафим.
Они были расстреляны, как и более ста других архиереев, десятки тысяч священнослужителей, сотни тысяч православных мирян . У каждого из них своя история подвига страдания за Христа, за Церковь Христову, за ближних своих – чад этой Церкви. И эта великая жертва, принесенная в ХХ веке Русской Православной Церковью, не могла не дать свой плод. Хотя физически к концу 1930-х годов Русская Церковь была практически полностью уничтожена (служили всего четыре-пять архиереев из примерно двухсот, несколько сотен священников из более чем пятидесяти тысяч, бывших до начала большевистского террора), духовно она оказалась не сломлена, ибо, по слову священномученика митрополита Иосифа (Петровых), «смерть мучеников за Церковь есть победа над насилием, а не поражение» . Столкнувшись с таким духовным сопротивлением, силы воинствующего безбожия отступили. Можно много рассуждать о том, что заставило советское руководство в годы войны изменить политику в отношении Церкви: патриотическая деятельность Московской Патриархии, необходимость противодействия немецко-фашистской пропаганде, желание расположить к СССР западных союзников. Все это имело место, однако сводить причины произошедшей в положении Церкви перемены к одним политическим факторам нельзя. Промыслом Божиим ход истории был направлен так, что Сталин, внутренне оставаясь христоненавистником, просто вынужден был отказаться от планов скорейшего искоренения религии в СССР. В ответ на подвиг новомучеников Господь Сам спас Свою Церковь в России. Насадить повсеместно «культ убийств, грабежа и богохульства» большевикам не удалось. Русская Церковь лишилась почти всех своих материальных святынь: храмы были разрушены, святые мощи изъяты и поруганы, редкое святое место не подверглось осквернению. Но при этом она явила огромное число новых святых – явила великую святыню духа и тем самым внесла бесценный вклад в сокровищницу святости.

Николай Ольгиенко
По благословению епископа Бердянского и Приморского Елисея православный благотворительный фонд «Благовест», созданный при Свято-Троицком храме города, провел вторую международную научно-практическую конференцию «Святость как вершина духовной культуры». Она проходила с 3 по 6 сентября в Бердянске в Центральном доме культуры.
В форуме приняли участие известные богословы, церковные историки, философы и педагоги из многих городов Украины и России ― Москвы, Киева, Тулы, Вятки, Ростова-на-Дону, Черновцов, Луганска, Запорожья, Севастополя, Ялты, Бердянска и др. Среди них – доктор философских наук, профессор Владимир Катасонов; профессор Московской духовной академии диакон Андрей Кураев; доктор богословия, профессор Александр Дворкин; доктор философских наук, профессор Юрий Бабинов; член Союза писателей России протоиерей Андрей Кононов; член Союза художников СССР протоиерей Николай Доненко; лауреат Всероссийского конкурса имени святого благоверного князя Александра Невского протодиакон Василий Марущак и многие другие.
Идея проведения подобных встреч принадлежит учредителям благотворительного фонда «Благовест»: протоиерею Олегу Николаеву, братьям Александру и Константину Македонским и клирику Крымской епархии, автору многих книг о новомучениках протоиерею Николаю Доненко.
С расширением географии участников конференции стала разнообразнее тематика обсуждаемых проблем. Протоиерей Алексей Агиевич из Ново-Каховской епархии выступил с докладом «Святость как вершина духовной культуры Киевской Руси», социо-культурный аспект в «Житиях святых» исследовал протоиерей Виталий Микулинский из Черновцов. Богословский анализ категории святости дали в своих выступлениях архимандрит Никон (Лысенко) из Ростова-на Дону («Понятие святости в христианской и в иудаистской традициях») и священник Георгий Агонец («Возможность достижения святости во времена апостасии») из Черновцов. Философ из Луганска Виталий Даренский дал историософский взгляд на проблему страстотерпчества. Протоиерей Николай Доненко, магистр богословия священник Александр Мазырин, протодиакон Василий Марущак посвятили свои доклады проблемам канонизации новомучеников минувшего века.
Диакон Андрей Кураев выступил с докладом «Архиерейское совещание 1948 года и современные мифы о нем», в котором попытался пролить свет на мифы и реальность новейшей истории Церкви. Профессор Александр Дворкин в своем докладе «Отец Александр Шмеман. Воспоминания студента о ректоре» рассказал слушателям о своем духовнике, ректоре Свято-Владимирской духовной семинарии в Нью-Йорке отце Александре Шмемане. Примечательно, что доклад Дворкина – это первая глава его книги «Учителя и уроки», которую он готовит к печати. Доктор философских наук, профессор Владимир Катасонов предложил слушателям неординарный взгляд на современную техногенную цивилизацию и возможность возникновения другой цивилизации в свете опыта святых. Протоиерей Андрей Кононов из Вятки в своем выступлении изложил православный взгляд на профессию актера. Искусствовед Анатолий Костенников из Севастополя посвятил свой доклад истории колокольного звона в отечественной музыкальной культуре.
Протоиерей Олег Николаев (Бердянск) выступил с докладом, посвященным жизни современного православного прихода в свете работы священномученика Серафима (Чичагова) по этой тематике. Актуальным проблемам православной миссии в Украине посвятил свое выступление протоиерей Игорь Рябко из Запорожья. Магистр богословия из Тулы Олег Сенин и педагог из Бердянска Елена Сердюк осветили проблемы преподавания основ православной культуры в современной школе.
После многих докладов возникали дискуссии, в которых принимали участие участники конференции, интеллигенция города и студенты бердянских вузов.
Каждый день конференции заканчивался публичными лекциями для бердянцев, с которыми выступали диакон Андрей Кураев, Александр Дворкин и Владимир Катасонов. А вечерами проходили круглые столы и дискуссионные клубы, на которых обсуждались проблемы церковно-приходской жизни.
Завершились Бердянские чтения» замечательным концертом известной российской православной исполнительницы матушки Людмилы Кононовой, которая исполнила свои не только уже известные и полюбившиеся многим песни, но и произведения, вошедшие в новый альбом. Как и в прошлом году, организаторы форума планируют выпустить доклады, прочитанные на конференции отдельной книгой.
Участники конференции поделились свои впечатлениями о прошедшем форуме.
Диакон Андрей Кураев: «Такого рода встречи – это стратегические капиталовложения. Для того чтобы собрать урожай с поля, недостаточно туда прийти и просто сорвать колоски. А для того, чтобы эти колоски там появились, необходима незаметная зимняя работа. Есть незаметные вещи, которые дают всходы со временем. И нужны они, чтобы священники, преподаватели вузов подышали другим воздухом. Да и нам, участникам, такие встречи и дискуссии бывают необходимы. Надо отучать людей от «клипового» мышления, мышления в телевизионном рекламном формате. И в этом смысле бердянская конференция – это некоторая часть школы мысли».
Профессор Александр Дворкин: «Я думаю, что такие конференции очень важны, потому что это возможность общения для людей из разных стран. Важно, что такая конференция проходит в Бердянске, потому что в провинции люди чаще всего «варятся в своем соку» и забывают о вселенском измерении Православия. Эта конференция важна осознанием, что мы вместе, в Едином Теле Христовом и делаем единое дело. Поэтому перспективы «Бердянских чтений» очень велики, и я надеюсь и в дальнейшем принимать в них участие».
Профессор Владимир Катасонов: «Я считаю, что это очень важное мероприятие. На форуме обсуждаются, проблемы внутрицерковной, даже можно сказать внутрихрамовой жизни, которые требуют своевременного и глубокого осознания и решения. Но все же главная проблема, которая обсуждается на конференции, – проблема христианской православной культуры. Мы ничего не изменим ни в России, ни на Украине, если мы, христиане, не будем строить свою культуру. И опыт святых в этом деле для нас драгоценен. На этой конференции у меня появились новые друзья, с которыми я хотел бы поддерживать отношения, и поэтому с радостью готов принять участие в следующих чтениях».
Доцент Свято-Тихоновского гуманитарного университета священник Александр Мазырин: «Цель подобных чтений – духовное возрождение нашего общества. Недостаточно восстановить храмы, позолотить купола. Самое главное – это просветить людей. И, конечно, такие собрания должны привлечь внимание людей к тому духовному наследию Православной Церкви, которое она имеет, в первую очередь к подвигу святых мучеников, новомучеников, пострадавших в XX столетии. Впечатляет масштаб «Бердянских чтений». Огромная благодарность организаторам фонда «Благовест» за такой труд. Хотя Бердянск считается городом провинциальным, но масштаб этих чтений таков, что любая столица могла бы позавидовать такому мероприятию и его участникам. Не знаю, проводятся ли где-нибудь еще на Украине конференции такого уровня. Мы друг другу очень нужны – Россия Украине, а Украина России. «Бердянские чтения» необходимы и перспективны. Это видно из того, что вторые чтения проходят на еще более высоком уровне, чем первые, хотя и первые были впечатляющими. Хотелось бы, чтобы чтениям было уделено больше внимания со стороны нашего священноначалия, и Бердянского и Киевского, а также со стороны научных кругов. Мы же в Свято-Тихоновском университете готовы поддерживать «Бердянские чтения» настолько, насколько это возможно для нас, расширять в них свое участие, если будет на то воля организаторов».
Профессор Юрий Бабинов, г. Севастополь: «Я хотел бы сказать, что подобного рода конференции, тем более в таком небольшом городе, как Бердянск, – явление уникальное. И это нужно приветствовать на всех уровнях. Об этом нужно рассказывать, это нужно показывать. Я считаю, что те люди, которые делают эту конференцию, заслуживают самой высокой оценки. Очень хотелось бы принять участие в следующих «Бердянских чтениях», и еще не один раз».
Председатель наблюдательного совета БФ «Благовест» Александр Македонский, г. Бердянск: «Мы благодарны Богу за то, что нам удалось собрать столь блистательный состав участников конференции. Кого-то мы знали раньше по совместным миссионерским и просветительским программам, которые наш фонд проводил в Бердянске. С кем-то мы познакомились только сейчас, и очень этому рады. Главное, что мы все являемся единомышленниками, хотя нас разделяют государственные границы и тысячи километров. «Бердянские чтения» – это, наверное, на сегодняшний день единственная богословская конференция, которая организуется не по указанию вышестоящего начальства, а инициирована и проводится снизу».
Референт Предстоятеля УПЦ, руководитель пресс-службы УПЦ Василий Анисимов, г. Киев: «Очень любопытный здесь опыт. Международная конференция организована фактически силами одного прихода. Вот что могут сделать верующие, когда у них горячее сердце, когда они действительно озабочены и проблемами Церкви, и проблемами общества. И этот опыт совершенно поразительный и уникальный».
Сейчас, по окончании вторых чтений, уже не возникает вопрос: а необходимо ли проводить подобные акции? Ведь уже ясно, что «Бердянские чтения» вызвали неподдельный интерес не только у представителей богословской науки, но и нашли поддержку в широких кругах светской общественности.

– Александр, Вы были вице-мэром Бердянска. Это традиция, когда стоит чиновнику уйти с поста, то он начинает думать о Боге, о Церкви? Или Вы, еще будучи руководителем, задумались о возрождении православия в вашем городе?
– Когда я был руководителем, мне некогда было думать о возрождении, были другие более приземленные проблемы: как бы исправно работали водопровод, канализация, теплоснабжение. О Боге, и именно о Господе нашем Иисусе Христе, начал задумываться после знакомства с отцом Олегом Николаевым. Наша встреча с батюшкой произошла при трагических обстоятельствах, которые у меня сложились. И когда такие обстоятельства входят в твою жизнь, начинаешь искать выход, и приходит понимание того, что помочь сможет только Сам Господь Бог. А отец Олег стал тем человеком, который помог мне это уяснить.
Мы познакомились, когда батюшка служил в сельском храме, в двадцати километрах от города. Необходимо было вставать пораньше, чтобы успеть приехать на службу. Знаете, это был такой маленький, но ценный опыт подвижничества. И для нас, и для наших маленьких деток. Еще там сформировалась та община, которая существует сегодня в городе, в храме во имя Святой Троицы.

– Вы сельскую общину переместили в город?
– Нет, многие горожане приезжали в его сельский храм, и там знакомились, начинали дружить, помогать друг другу. Они приезжали к отцу Олегу потому, что городские священники почему-то занимались прежде всего требами, а наш батюшка занимался еще и людьми. К сожалению, в современной церковной жизни нередко бывает ситуация, когда человек со своими горестями, заблуждениями, непониманием приходит к священнику, хочет что-то узнать, задает вопросы…Но ему либо говорят: подожди, у меня времени нет, либо отделываются обычными, пусть и благочестивыми, но ничего не значащими фразами, либо просто не дают ответа на вопросы. Тогда поневоле человек начинает думать, что такому батюшке с ним или неприятно общаться, или он не вникает в суть его проблем. И у такого священника больше ничего не спрашиваешь: коли не получаешь ответа – зачем его мучить. У отца Олега другое отношение к людям: если сегодня он, допустим, не знает ответа на твои вопросы, то поработает, подумает, помолится, но найдет решение твоей проблемы и потом тебе расскажет. К тому же он никогда не дерзает давать советы от себя лично, а ссылается на опыт Церкви, святых отцов. У меня, как и у многих моих современников, жизнь была сложная, хотелось в ней что-то упорядочить, переосмыслить, но я не понимал что и как. Хотелось найти такое понимание, чтобы все по полочкам разложить, что происходит в тебе, в жизни, и найти потом правильный путь. Вот и стали искать все вместе. Так мы и объединились нашей общиной.

– И вы начали строительство храма?
– Нет, мы общались по проблемам житейским, а затем возник вопрос: почему в Бердянске, в его центральной части нет ни одного достойного храма. Начали изучать историю города, сколько раньше было храмов, где они были расположены. Тогда и возникло желание построить храм, восстановить, так сказать, историческую справедливость. Мы решили построить храм в центре города, чтобы он был бы не хуже построенного у нас несколько лет назад католического костела.
Бывший городской собор был на том месте, где мы ведем строительство сегодня. Когда мы рыли котлован под здание воскресной школы, то наткнулись на останки фундамента старого храма. Он был разрушен до основания, засыпан строительным мусором, а сверху устроили фонтан (напрашивается аналогия с храмом Христа Спасителя в Москве, не правда ли?). Впоследствии фонтан пришел в негодность, разрушился, это была просто грязная лужа. И, знаете, что самое грустное и обидное? То, что некоторые горожане до сих пор о нем жалеют, говорят: «Вот был фонтан, культурное место, люди там отдыхала, а его разрушили, церковь построили». Забывают о том, что, во-первых, сначала там все-таки был храм, а во-вторых, последние лет десять в этом культурном месте отдыхали одни комары да лягушки.
Я – коренной житель, и наша семье всегда была связана с Православием. Бабушка рассказывала, что во время Великой Отечественной войны захватчики, отступая, жгли дома. И когда немцы подошли к нашему дому, прадедушка и прабабушка вынесли большую семейную икону святителя Николая. Немец подошел, перекрестился и пошел дальше, и дома не сжег. Эта икона передается в нашем роду по наследству, сейчас она находится у моих родителей. Наша вера сберегла наш дом, я уверен, она сохранит и возродит наш город и нашу страну. И люди станут другими. Именно ради этого и объединилась наша община.

– Одно дело строить храмы, другое – организовывать международные конференции…
– Начало было положено не с «Бердянских чтений», а с приглашения миссионеров, в частности диакона Андрея Кураева. Первые встречи прошли успешно, и многие увидели, что такое общение необходимо нам всем. Людям хочется слышать слово Церкви о Церкви и об обществе. Поразмыслив, решили, что если так слушают Кураева, то можно сделать более широкую конференцию. Вот так задумка воплотилась в жизнь. Когда провели первую конференцию, подумали, что необходимо сделать ее ежегодной.

– Но Вы могли бы ограничиться епархиальной или городской конференцией, а не везти участников за тридевять земель…
– Можно считать это нашим местным патриотизмом, стремлением увидеть и услышать в Бердянске все замечательное, что есть сегодня в нашей православной мысли. Вера православная – это самое лучшее, что есть у человека. Поэтому и наши храмы должны быть украшением наших городов, и наши православные форумы, пока есть возможность, мы должны проводить на самом высоком уровне. Ведь мы это делаем не для галочки, не с целью кому-то понравиться, а для нашей Церкви, а значит, и для самих себя. Конечно, для этого нужны деньги, но когда понимаешь, что дело стоящее, не хочется задумываться о количестве затраченных материальных средств. Прослушав доклады на самой конференции, не все сразу можно оценить. Поэтому мы обязательно издадим материалы «Бердянских чтений» отдельной книгой. Сегодня уже становится понятным, что чтения – это событие в духовной жизни и мы к нему причастны.

– Я удивился, что Вы все три дня конференции сидели в зале, слушали церковные доклады, даже участвовали в дискуссиях. Обычно благотворители появляются лишь на открытии и закрытии мероприятий. Для Вас, бизнесмена, председателя совета директоров крупной компании, это действительно интересно?
– Мне на самом деле это интересно. Ведь замечательными были доклады о подвигах новомучеников. Это наша история. Или доклад Александра Дворкина о своем учителе отце Александре Шмемане, «Дневники» которого – поразительная по глубине книга. Иметь уникальную возможность слушать ученика великого богослова и общаться с ним – это многого стоит. Общение с участниками конференции, творческими людьми обогащает и духовно, и культурно, и дает пищу для размышлений о собственной душе, собственной жизни. Какие замыслы у Господа Бога о нас, в чем смысл наших трудов?

– Можно сказать, что в Вас удачно совмещаются бизнесмен и прихожанин?
– Сам по себе бизнес – одна из форм получения доходов. Были мысли оставить все, уйти на покой, что ли. Но со временем пришло понимание, что от этого зависит не только жизнь моей семьи, но и многих других людей, которые по воле Божьей оказались рядом. И им Господь дал иные таланты: петь в церковном хоре, заниматься преподаванием, миссионерством, издательством и т.д. А мне Он дал талант зарабатывать деньги. И раз у меня это получается, я должен им помогать. Здесь нет ничего удивительного: так было всегда в нашей Церкви и в нашем Отечестве. А получается ли у меня быть хорошим прихожанином, судить не мне. Во всяком случае, я пытаюсь учиться быть христианином.
Беседовал Василий Анисимов

– Меня удивило то, что конференция, причем на хорошем уровне, с содержательными дискуссиями, была организована силами одного прихода. У нас не каждая епархия на такое решается. Более того, мы были в вашем замечательном храме. И там работ по обустройству его, строительству духовно просветительского центра – не на один год. Обычно, пока идет строительство, никто не распыляет силы и средства.
– В годы советской власти в Бердянске были разрушены все без исключения православные храмы, не было даже напоминания о вере нашей. Несколько поколений воспитаны в безверии. Поэтому надо одновременно возрождать и храмы, и души. С организацией конференции нам было не так сложно, потому что со многими участниками мы знакомы давно. С отцом Андреем Кураевым и профессором Александром Дворкиным у нас давние добрые отношения, до этого наш фонд несколько раз приглашал их в Бердянск выступать с лекциями. С супругами матушкой Людмилой и отцом Андреем Кононовыми мы знакомы много лет, как и с некоторыми другими участниками. В прошлом году на чтениях у нас было девять докладчиков из России и Украины. По завершении первой конференции были изданы отдельной книгой доклады участников. Эту книгу мы разослали по многим епархиям РПЦ и почти по всем епархиям УПЦ. От руководства некоторых епархий были получены положительные отклики, и вот представители от этих епархий уже были на нынешних чтениях в качестве участников. Например, митрополит Черновицкий и Буковинский Онуфрий делегировал двух своих клириков, которые выступили, по-моему, с очень глубокими докладами. Также митрополит Ростовский и Новочеркасский Пантелеимон благословил архимандрита Никона Лысенко принять участие в нашем форуме. Нужно сказать, что его выступление было одним из самых интересных. Всего же на вторых «Бердянских чтениях» было заслушано 19 докладов, естественно, расширилась и тематика обсуждаемых проблем.

– Организатором конференции выступает ваш фонд. Что он из себя представляет?
– Фонд «Благовест» был создан по благословению архиепископа Запорожского и Мелитопольского Василия в 2005 году накануне праздника Благовещения. В число его учредителей вошли священнослужители и миряне – братья Александр и Константин Македонские, бизнесмены, настоящие благотворители. Не спонсоры, не меценаты, а именно благотворители! «Благовест» – это общественная организация, в уставе которой записано, что она способствует распространению православной веры, строительству храмов, а также может заниматься благотворительной, просветительской и издательской деятельностью. Чтения же проводятся силами фонда, а если точнее, за счет средств, которые жертвовали братья Македонские, и общими усилиями всего нашего прихода.

– А чем, по-вашему, нынешние «Бердянские чтения» отличались от предыдущих?
– С точки зрения организации, нынешние чтения прошли на более высоком уровне. Что касается проблематики, она была разнообразной, хотя тема святости была, пожалуй, основной. Мы уже сейчас советовались с участниками конференции по поводу выбора темы следующих чтений, если им суждено будет состояться. Возможно, больше внимания на следующем форуме мы уделим современным проблемам молодежи и семьи.
Мы, действительно, хотим, чтобы наш приход, наша епархия, наш город стали центрами православного просвещения юго-востока Украины, а наша конференция была событием в духовной и культурной жизни региона.
Для фонда «Благовест» чтения – это и возможность трезво оценить проделанную работу, посмотреть на нее свежим взглядом. Ведь, когда ты что-то делаешь, всегда есть сомнения – верно ли, правильно ли ты это делаешь. Это хорошо, что существуют эти сомнения, они не дают впадать в самодовольство, в самолюбование. И всегда должен быть кто-то, кто посмотрит на тебя со стороны, оценит твои труды, поправит, даст совет. Очень хорошо, если это будет не просто профессиональный взгляд, а взгляд единомышленника, взгляд друга. Мы собрали в одном месте выдающихся, талантливых, творческих людей, работающих на ниве православного просвещения и миссионерства. Они живут и трудятся на расстоянии в сотни километров друг от друга, занимаются научной работой, преподаванием, журналистикой, священническим служением. Мы объединили их всех, дали возможность пообщаться и друг с другом, и с бердянской интеллигенцией. Знаете, после конференции почти все участники форума говорили, что, в силу разных причин, они не имеют возможности часто встречаться друг с другом, а тут, говорят, был настоящий праздник общения! Ценно еще и то, что большинство докладов – это будущие проблемные статьи и книги, которые впервые были обнародованы перед широкой аудиторией именно на чтениях. Мы создали площадку не только для творческого общения, но и для дискуссий по важнейшим церковным проблемам. И нам хотелось бы, чтобы она существовала и впредь.

На моем дипломе об окончании Св. Владимирской академии и присвоении мне степени кандидата богословия стоит подпись протопресвитера Александра Шмемана. Наш выпуск стал последним, закончившим Академию при его ректорстве и его жизни.
Нам также посчастливилось прослушать полный трехгодичный цикл лекций отца Александра, хотя последний год он боролся с тяжелой болезнью и вынужден был пропускать многие занятия. Кроме того, этот же последний год я нес послушание заместителя главного алтарника академического храма и присутствовал в алтаре на всех совершаемых отцом Александром богослужениях, помогал ему облачаться, слышал его вопросы и комментарии к богослужению. И, наконец, до середины третьего, выпускного, курса Академии я исповедовался у отца Александра. Когда болезнь его стала быстро прогрессировать, мне стало неловко утруждать его дополнительно, и я взял у него благословение ходить на исповедь к отцу Иоанну Мейендорфу. По окончании Академии я поступил в докторантуру Фордхемского университета и, получив благословение ректора, остался жить там же. Назначили мне и послушание – на сей раз старшего алтарника академического храма. В этом качестве я пробыл в алтаре последние полгода жизни отца Александра, а также отвечал за порядок богослужения во время отпевания нашего почившего ректора.

1.
Отец Александр был человеком выдающимся во всех отношениях. Уже при жизни он слыл легендой, и отношение к нему было всегда восторженно-почтительное. Рядом с ним хотелось отряхнуть одежду, прокашляться, встать на вытяжку… Даже внешне это было заметно: ощущалось то, что по-английски обозначается выражением: «he had a presence». В его присутствии всегда хотелось сделаться лучше, и в людях, общавшихся с ним, проявлялись самые хорошие их качества. Думаю, поэтому в его воспоминаниях так много высоких оценок, данных им весьма разным людям, в разные времена проявлявшим себя по-разному. Рядом с ним на первый план, действительно, выходила их подлинная сущность. Думаю, отец Александр это понимал, умел прозревать и ценить эту сущность.
Не помню, когда я, вместе с другими первокурсниками, увидел его впервые – на утрене первого дня занятий или после завтрака в тот же день – на традиционно проводимой ректором orientation session для новых студентов. Выглядел он внушительно – стройная, статная фигура в белом подряснике, зачесанные назад седые волосы, лежащие в безукоризненном порядке, благородное (можно даже сказать породистое) красивое лицо, окаймленное седой, коротко постриженной бородкой. Однако, когда он улыбался, глаза его слегка прищуривались, и выражение лица становилось задорным, даже немного озорным. Сразу представлялось, что в юные годы он был не чужд шалостей и проказ. Да и не только прическа, весь вид его был безукоризнен – аккуратен, подтянут, свеж. Свою царственную осанку он сохранил до последних дней жизни – несмотря на тяжелую болезнь (позже я узнал, что выправку свою он приобрел в эмигрантском кадетском корпусе, в котором учился в детстве). Голос его был низким, слегка хрипловатым. По-английски он говорил с несильным, но явственным русским акцентом, хотя язык знал безукоризненно.

2.
Почти все встречавшиеся с отцом Александром люди, рассказывают о связывавшей их личной дружбе. При огромном количестве таких свидетельств (я лично слышал не менее ста) очевидно, что это вряд ли возможно – даже зная весьма общительный характер отца Александра. Дело, думаю, вот в чем. Отец Александр обладал удивительным даром: он мог сказать человеку лишь несколько слов, но эти слова оставляли впечатление реальной личной заинтересованности, общения на самом глубоком, даже глубинном уровне. Отец Александр умел с каждым человеком, даже при самой краткой встрече, говорить так, что человек ощущал, что действительно он для отца Александра важен, только он для него ценен. А каких-нибудь час-полтора, проведенных в личном общении с ним, оставляли впечатление на всю жизнь. Отчасти этот дар объяснялся воспитанием русского дворянина: отец Александр происходил из аристократической семьи, получил великолепное светское воспитание, светское в хорошем смысле этого слова. Но главное все же в том, что отцу Александру был действительно интересен и дорог каждый встреченный им человек, и он отдавался общению – даже самому мимолетному – полностью и целиком, без остатка.
Понимая это, я не могу сказать об особых своих отношениях с отцом Александром. Я прекрасно сознавал всю разницу наших положений – студента и ректора при всей его чудовищной занятости, усугублявшейся точащей его изнутри болезнью, которая началась, несомненно, куда раньше, чем ее диагностировали. В его доме я был всего один раз и то достаточно кратко. Но вместе с тем все перечисленные жизненные обстоятельства, плюс русскоязычное общение позволяет мне говорить, что Господь благословил меня большей возможностью общения с отцом Александром, чем многих других его студентов.

3.
Очень часто отца Александра сравнивают с отцом Иоанном Мейендорфом – даже имена их постоянно перечисляются подряд, на одном дыхании (язвительные студенты Свято-Владимирской академии придумали термин для таких перечислений: «Шмемандорф» – так же они называли коротко подстриженную бородку, украшавшую лица обоих протоиереев). Наверное, и в такого рода воспоминаниях невозможно начать писать об одном, никак не упоминая другого. Действительно, оба священника были единомышленниками, друзьями; оба происходили из русских аристократических семей, оба носили немецкие фамилии, оба выросли в эмиграции в Париже и знали друг друга с детства, хотя о. Иоанн был на несколько лет моложе. В детстве они оба прислуживали в парижском Александро-Невском соборе (отец Александр отмечал, что именно он учил молодого Ивана Мейендорфа прислуживать) и учились на Свято-Сергиевском подворье. И они помнили прот. Сергия Булгакова, который им преподавал, и Карташова, и Бердяева, который туда периодически приходил, хотя сам был прихожанином Московской Патриархии. Им преподавали и архимандрит Киприан (Керн) и прот. Василий Зеньковский, и прот. Николай Афанасьев и епископ Кассиан (Безобразов), да и многие другие великие представители той, парижской эмиграции.
Когда о. Александр переехал в Америку, он пригласил туда из Парижа о. Иоанна, и их дальнейшая жизнь навсегда сплелась со Свято-Владимирской академией. Студенты очень любили их обоих. Письменные экзамены (в США большинство экзаменов – письменные) у них обычно проходили без особых потрясений. Оба профессора отличались снисходительностью и двойки почти никогда не ставили. Для этого надо было очень постараться. Тройки и четверки они раздавали легко, но вот ради пятерки приходилось попотеть.
Но вместе с тем они были совершенно разными людьми с разными взглядами и очень разными подходами к жизни. Отец Александр — более артистичный, харизматический, поэтический человек, экстраверт. Отец Иоанн — ученый, академичный, психологичный, интроверт. Отец Александр — непревзойденный оратор, проповедник. Отец Иоанн – педагог. Они даже слегка иронизировали друг над другом, находясь в некоей заочной полемике. Например, на одной из лекций, когда о. Иоанн говорил о Хомякове, он назвал его “джентльменом-фермером” – есть такое английское выражение – то есть гениальным дилетантом. «Ну, скажем, как наш отец Александр», – сказал он. Правда, тут же добавил, что это – очень лестное сравнение, и пояснил, что речь идет о человеке с одной главной идеей, базирующейся на великом прозрении, которые могут просто не обращать внимания на малосущественные неточности или даже досадные ошибки в мелочах. А отец Александр, в свою очередь, любил иронизировать по поводу «немцев», которые слова не могут написать, чтобы не снабдить его сноской или примечанием. Имелся в виду в том числе и отец Иоанн. Это было даже смешно, потому что Шмеман – фамилия столь же немецкая, как и Мейендорф. Но он был, несмотря на это, совершенно русским человеком, просто очень давнего немецкого происхождения, от которого у него ничего, кроме фамилии, не осталось (ровно также как и у отца Иоанна). Шмеманы — служилый дворянский род, происходивший от остзейских немцев. По матери о. Александр принадлежал к роду Шишковых – того самого адмирала Шишкова, который в пушкинское время основал общество «Беседы о русской словесности». Так что отцу Александру имелось от кого унаследовать любовь к русской словесности.
Другое дело, что оба они, несмотря на свои немецкие фамилии, были совершенно русскими людьми и – по провидческому слову Достоевского – как настоящие русские — самыми подлинными европейцами. Оба они ощущали себя своими в нескольких культурах: отец Александр свободно владел тремя языками, а отец Иоанн – четырьмя и читал еще на полудюжине (при этом оба они подчеркивали, что не знают немецкого, хотя, судя по всему, в значительной степени владели и им). Но родным языком оба они считали один – русский, который знали с младенчества. Французский был их вторым языком – на нем они получали образование и говорили без акцента, как на русском, а английский стал уже третьим, рабочим. Им оба владели в совершенстве, но легкий акцент у них все же чувствовался.

4.
Отец Александр родился в 1921 году в независимой от СССР Эстонии. Крестили его в таллиннском соборе Александра Невского. Шмеманы переехали в Париж, когда близнецы – Андрюша и Саша – были еще дошкольниками, и вся дальнейшая их жизнь протекала в этом городе, который отец Александр считал родным и любил, как никакое другое место на свете.
Русский до мозга костей, отец Александр никогда не был в России. Он говорил, что ни разу его нога не ступит в пределы железного занавеса. Один раз, правда, он посетил Югославию, но эта страна все же находилась вне непосредственной зоны советского влияния. Об этом визите у него остались смешанные впечатления, прежде всего из-за того унижения Церкви, которое он там видел.
Что же касается родины его предков, он в первую очередь не хотел разочаровываться. Ведь очень многие эмигранты хранили в памяти определённый образ России – они либо помнили ее с детства, либо знали по рассказам родителей. И они не желали, чтобы этот любимый ими образ заменялся чем-то другим. Отец Александр не выносил поработившего его Родину коммунизма и не в последнюю очередь за тот дух официальщины, казенщины, тяжелой бюрократии, который он повсюду множил, да за то чисто внешнее уродство, клеймом ложившееся на все, соприкоснувшееся с жизнью при социализме. Это – в том числе и эстетическое – неприятие коммунизма роднило его с Набоковым.
У Шмеманов было трое детей. Сын Сергей – корреспондент «Нью-Йорк Таймс», одно время был главой московского бюро «Нью-Йорк Таймс». Потом он работал в Иерусалиме и затем вернулся в нью-йоркскую редакцию. Сейчас он живет в Париже. Две дочери отца Александра замужем за священниками. Муж старшей – Анны — протопр. Фома Хопко, профессор догматического богословия, стал ректором Свято-Владимирской академии после кончины о. Иоанна Мейендорфа.

5.
О. Александр был, наверное, одним из лучших проповедников и ораторов, которых я когда-либо слышал. Он мог без подготовки говорить на любую тему. Он прекрасно знал русскую поэзию, литературу, и не только русскую, но и французскую, и английскую. Он читал постоянно, проглатывал массу книг, и при этом абсолютно все помнил. Даже какие-то неожиданные вещи вспоминал, иногда очень смешные. Однажды я спросил его совета о чем-то, и вдруг отец Александр говорит: «Получается, как в стихотворении Евтушенко: Постель была расстелена, а я была растеряна и спрашивала шепотом: а что потом? А что потом?» Я был потрясен, что он мог помнить даже какого-то Евтушенко…
За пару месяцев до его кончины, когда он уже был тяжело болен, у нас зашел разговор о Блоке: я тогда перечитывал его стихи параллельно с чтением монографии Мочульского о нем. Разумеется, такая массированная доза Блока привела к интоксикации его поэзией, звучавшей во мне постоянно и все время вылезавшей из меня. Так вот, любое стихотворение, которое я начинал декламировать, отец Александр подхватывал с полуслова и продолжал. Но я-то тогда перечитывал эти строки, а он просто помнил их все.

6.
Как-то отец Александр, вернувшись с радио «Свобода», где он начитывал свои религиозные передачи, вызвал меня, тогда еще первокурсника, к себе в кабинет и вручил мне номер недавно появившейся русскоязычной газеты «Новый американец». Главным редактором нового издания значился писатель Сергей Довлатов. На тот момент я был совершенно незнаком с его творчеством и знал только, что о его приезде в США не так давно писала вся русскоязычная пресса. Газета имела ярко выраженную еврейскую направленность и показалась мне малоинтересной. Я с удивлением взял номер из рук отца Александра. «Садитесь и почитайте, – предложил он мне, – тут статья про вас». Тогда я, мягко говоря, не был избалован вниманием прессы (свое имя я видел в печати всего пару раз), а статей про меня вообще еще не писали. То, что я увидел, имело зубодробительный эффект. В статье в лучших традициях газеты «Правда» живописалось обо мне как о главе православной секты, занимающейся насильственным крещением евреев. Мне приписывались похищения еврейских детей, избиения до полусмерти их матерей и прочая чушь. А заканчивалась статья призывом «крепко дать по кровавым рукам платным эмиссарам антисемитской клики в их многовековой борьбе против еврейского народа».
На самом деле вслед за мной пришли в Церковь и крестилось пять моих друзей и знакомых еврейского происхождения. Но поводом для статьи послужил всего лишь один юноша, живший этажом выше в моем подъезде в Нью-Йорке (где мы с приятелем снимали квартиру до моего поступления в Академию). Он с матерью приехал из Москвы, стал ходить к нам в гости и заинтересовался православием. Мать побаивалась, что если об этом узнают, ее лишат какого-то еврейского пособия. Когда я уже уехал в Академию, Гриша (так звали юношу) заявил матери, что хочет креститься, а она кому-то на это пожаловалась. В результате эта история дошла до «Нового американца», где претворилась в столь кровавый триллер.
Я взялся было объяснять своему ректору и духовнику, что все это неправда, но он решительно прервал меня. «Я и сам вижу, что все это откровенный и злобный бред, – сказал он, – но, думаю, вы должны радоваться. Это – первая высокая награда в ваш послужной список. И, как мне кажется, далеко не последняя». Когда сегодня в СМИ появляются все новые и новые клеветнические материалы в мой адрес, я часто вспоминаю оказавшиеся пророческими слова отца Александра.
Чтобы завершить историю, добавлю, что после публикации статьи Гриша пришел в редакцию «Нового американца» и предъявил себя, доказав, что его никто не похищал, а маму его никто не избивал и окровавленную на улицу не выбрасывал, не говоря уже про то, что во время описываемых «событий» меня вообще не было в Нью-Йорке. Высказав все это «новым американцам», юноша потребовал опубликовать опровержение. Но его просто прогнали вон. Ни опровержения, ни извинений мы не дождались.
Главным последствием этой истории для меня стало то, что я долго из принципа не читал Довлатова. Впервые познакомился с его книгами я уже по возвращении в Россию и пожалел, что не читал их раньше. Так я простил ему ту позорную историю с неприличной газетой «Новый американец», которая, кстати говоря, не долго просуществовала. Вырезка из того самого номера у меня до сих пор где-то хранится.

7.
При всей очевидной публичности своего служения, отец Александр был в основе своей домашним человеком. Семья для него значила очень много, и он большую часть себя отдавал своей семье — ближней и дальней: жене, детям, внукам, племянникам, брату-близнецу и матери в Париже, расширенному кругу – друзьям детства, их семьям и проч.
И во всех этих концентрических кругах отец Александр являлся центром, средоточием и, несомненно, главой. Он был ярко выраженным лидером, и это лидерство выражалось во всем. Вокруг него сформировалась и существовала «команда», и он очень остро воспринимал эту команду (т. е. людей, принимающих его лидерство и полностью разделяющих его идеи) своей. С членами ее ему было интересно, с ними он делился своими идеями, на них оттачивал свои лекции и публикации. Их преданность и верность он помнил всегда, очень ценил и отмечал. Разумеется, речь идет о богословском общении и церковной деятельности. В области общения культурного, литературного, общественной деятельности, ситуация была иной: там отец Александр стоял особняком и занимал позицию посредника и миротворца между многими конфликтующими сторонами. Но в его богословский, церковный «ближний круг» не входили личности, равные ему по масштабу или хотя бы сопоставимые с ним: такие люди никогда не могли полностью быть членами его команды и безоговорочно принимать его водительство. Мне кажется, это весьма ясно отражается в «Дневниках» (не только в написанном, но и в весьма красноречивых умолчаниях), равно как и то, что отец Александр неожиданно высоко ценил похвалы себе и своей деятельности, которых, очевидно, ему часто не хватало. Это выявляет определенную «детскость» его характера, в полной мере открывшуюся позже – уже во время его последней, смертельной болезни.
Занятость его была феноменальной, равно как и работоспособность. Это всегда ощущалось нами в Академии – большую часть времени отец ректор отсутствовал, а как только он появлялся, к нему выстраивалась очередь – на прием, на консультацию, на исповедь. Зная это, я всегда старался не обременять его моими проблемами и вопросами. Но не реже раза в месяц, по академическим правилам, я должен был исповедоваться, а духовником моим как раз являлся отец ректор.
Всякий раз, идя на исповедь, я чувствовал некое неудобство, из-за того, что мне придется своими мелкими проблемами загружать столь занятого человека, как отец Александр. Но, когда начинался разговор, всё забывалось, потому что он занимался мной столько, сколько было нужно, ни разу не давая понять, что он может куда-то спешить, или что у него могут быть другие дела. Он беседовал со мной, расспрашивал меня, и принимал мою исповедь так, как будто это было самое важное и самое нужное для него дело. И, кстати, он был очень великодушным исповедником. Бывало, расскажешь ему о том, что тебе кажется самым ужасным, стоишь, ждешь приговора… А он обнимет тебя тепло за плечи, и говорит: «Да, раб Божий, ну а в главном как?» «Что – в главном?» – переспросишь. «Ну, как, в Бога вы еще веруете?» «Ну да, конечно, а как же» – отвечаешь. «Вот, видите, уже как хорошо», – утешает отец Александр.
Помню, как-то я прибежал к нему, уже тяжело больному, после скандала с одним из наших преподавателей, которого (ужасно стыдно теперь вспоминать) публично на лекции обличил в невежестве, а он на меня сорвался. Рассказал я все отцу Александру (еще более стыдно сейчас думать, как я мог его в том состоянии здоровья этим загружать), и он меня буквально стал умолять смириться и простить преподавателя. «Думаете, я не знаю, что он – напыщенный дурак, – говорит отец Александр. – Но что же делать? Я вынужден терпеть его в Академии по политическим причинам – от этого зависит большая дотация, которую нам начисляет его юрисдикция. Не спорьте больше с ним, а я также велю ему к вам не придираться и поставить вам хорошую оценку».
Кстати сказать, года через два после кончины отца Александра преподаватель этот стал центром громкого и весьма некрасивого скандала, и ректор Академии отец Иоанн Мейендорф настоял на его немедленном увольнении.

8.
Уже прочтя его дневники, я заново оценил один маленький эпизод нашего общения с отцом Александром. В дневниках он неоднократно жалуется на огромную гору писем, скопившихся на его столе в кабинете, на которые он не дал ответа, и как ему тягостно, при катастрофической нехватке времени, разгребать ее и отвечать на них. К одному из таких «ответов» я имею непосредственное отношение.
После первого года в Академии я отправился в паломническую поездку на Святую Землю и в Грецию. Довелось впервые побывать и на Афоне, откуда я привез в Академию драгоценный дар одного из тогдашних насельников Пантелеимонова монастыря (сейчас он – духовник известной обители в Центральной России) – уникальные по красоте покровцы и воздух работы XVIII в. Я передал их отцу Александру, который был очень тронут этим знаком внимания нашей Академии от афонского русского монаха и сказал, что напишет ему благодарственное письмо и даст мне отправить его отцу И. (так звали дарителя). Проходит неделя, другая, письма нет. При встрече я напомнил отцу Александру о его обещании. Он, выглядя весьма смущенно, сказал, что совсем замотался и забыл, но письмо скоро напишет. Но тем не менее вновь мне ничего не передал. Я напоминал ему несколько раз и последний раз даже довольно раздраженно сказал, что неудобно перед человеком, до сих пор даже не получившим подтверждения, что его дар «доехал» до адресата. Потрясающе, но отец ректор даже как бы немного растерянно воспринял мою нахрапистость, еще раз извинился и обещал, что всенепременнейше даст мне письмо до конца дня (сегодня я с ужасом вспоминаю свое тогдашнее поведение и не перестаю поражаться смирению отца Александра). И действительно, через несколько часов меня пригласили в кабинет ректора, и отец Александр передал мне исписанный мелким каллиграфическим почерком листок, где очень сердечно благодарил отца И. за его внимание и любовь. Кстати, по-русски отец Александр писал, пользуясь старой орфографией (мне он говорил, что по-другому не умеет).
Покровцы эти батюшка очень любил и служил с ними по большим праздникам. Одна из лучших его фотографий, со Святыми Дарами в руках, сделана в его предпоследнюю Пасху 1982 г. Дары покрыты именно этими покровцами.
На Афоне многие ценили и любили отца Александра. Когда он скончался, на адрес Академии пришла посылка из Ставроникитского монастыря от игумена Василия с братией. В посылке был ларец с драгоценным фимиамом редкого благоухания – на помин души отца Александра (так было сказано в сопроводительном письме с соболезнованиями).

9.
В первую очередь высокое священническое призвание отца Александра выражалось в том, как он совершал богослужение. Литургисал отец протопресвитер царственно. Другого слова не подберешь. По-царски перемещался по храму, царским был его каждый шаг, каждение, возгласы, жесты. Интересно, что хотя в Академии служба шла по-английски, но он всегда имел при себе славянский служебник и когда не возглавлял богослужение, то пользовался только им.
Благолепное свершение службы имело для него первостепенное значение. Помню, как он рассказывал о начале своего алтарного служения. Мальчика Сашу Шмемана впервые ввели в алтарь, и он, потрясенный, стоял там, сжав руки перед грудью и всем видом своим изображая глубину своего погружения в молитву. К нему подошел протодиакон и резко сказал: «Еще раз увижу, что ты молишься в алтаре – выгоню!» Дальше отец Александр пояснил, что задача алтарников – обеспечение максимально гладкого и благолепного совершения службы, которая способствовала бы молитве собравшихся. Но, делая это, алтарники жертвуют многим, в первую очередь, своей молитвой. Он же как-то сказал, что главное качество алтарника – незаметность. Он должен обеспечить все необходимое, но при этом его самого не должно быть видно. Богослужение, литургия, таинство Царства – важнее всего.
И тут нужно сказать следующее. Сегодня в Москве действует одна маргинально-самодеятельная община, руководитель и члены которой, прочитав пару книг отца Александра и вкривь и вкось поняв их, во всеуслышание заявляют, что продолжают его дело. В результате своих «реформ» они восстановили против себя всю Русскую Православную Церковь и приобрели очевидный сектантский менталитет. Я прослушал полный курс лекций отца Александра и видел, насколько он огорчался, когда то, что он говорил, воспринималось в качестве руководства к немедленному действию.
Главный курс, который читал отец Александр, назывался литургическое богословие. По-моему, название это он сам и изобрёл. То был особый предмет — авторский курс самого отца Александра Шмемана, в котором он преподносил нам Православие в собственном видении.
Я уже говорил, что отца Александра знали как непревзойденного лектора, обладавшего потрясающим даром слова. Сотрудники радиостанции «Свобода», где он записывал свои передачи, рассказывали, что он обладал идеальным чувством времени: говорил ровно заданный срок и мог выстроить под него все свое выступление: введение, основную часть, выводы.
Конечно, и у него случались неудачные лекции, но весьма редко. Но главное – во время своих выступлений он творил, и видно было, как свершается это творчество. Это было, наверное, самым захватывающим на его лекциях, проповедях, речах. Но, как и любой творец, отец Александр во время лекций прежде всего говорил с собой, отвечал на собственные вопросы, разрешал собственные недоумения, открывал собственные упования. Неизбежно, некоторые слушатели могли не так его понять и не так интерпретировать. Отец Александр осознавал это и очень переживал по этому поводу.
Сам он вырос в бытовой православной культуре, в традиционном православном благочестии, с которым он спорил, против которого возражал, но которое он очень любил, которое с младенчества являлось его родной стихией. Смыслом ведомого им спора, его ядром была расстановка приоритетов, но не уничтожение сложившихся форм. Менее всего он хотел скандализировать кого-либо, и на практике с большим терпением и снисхождением относился к людям, держащимися за те обычаи, которые он мог критиковать в своих книгах и лекциях. Например, он сколько угодно мог критиковать то, что в Русской Церкви награждают священника митрами, говорить, что это поздний обычай, который был принесён только лишь в 18 веке в Россию, что в других поместных Церквах такого не знают, что митры – это часть облачения епископа и прочее (помню, как-то он говорил, что, по его мнению, хорошо только что рукоположенного иерея наградить сразу всеми наградами, а затем отбирать их по одной, чтобы к концу жизни он подошел бы просто обычным священником). Но при этом сам он очень любил свою митру и по большим праздникам всегда служил в ней.
Для него тут не было противоречия: все нормально и естественно уживалось в нем, и в этом проявлялась широта его личности, его восприятия действительности. Отец Александр был гармоничным человеком, воспринимающим жизнь во всей ее полноте и умеющим радоваться ей. Он был пастырем Церкви Христовой по призванию, любящим православие со всей его целокупностью и не мыслящим без него своей жизни. И, в первую очередь, он исходил из пастырских интересов по отношению к людям — чтобы никого не соблазнить, никого не смутить. Он никогда не стремился что-то менять, что-либо перестраивать, что-нибудь рушить и с ужасом воспринимал подобных «реформаторов». Прежде всего он желал научить отличению главного в Православии от второстепенного, правильной расстановке акцентов и верному соотнесению вещей друг с другом. Иными словами – главным он считал умение «различать духов», о котором говорил апостол Иоанн. Именно к этому он призывал, а не к ломанию и рушению — то, чем занимаются наши самодеятельные горе-реформаторы.
Безусловно, подобные им «новаторы от православия» имелись и в Америке во время отца Александра. Например, некоторые студенты, недавно обратившиеся в Православие, которые не имели его поликультурного опыта, не жили в православной среде, воспринимали писания и лекции отца ректора как некую идеологию, как руководство к действию. Потом их рукополагали, они отправлялись на приходы и начинали там всё крушить. Отец Александр приходил в ужас от этого. Я помню фразу, которую он неоднократно с горечью повторял в последние годы жизни: «Православная Церковь пережила гностиков, ариан, монофизитов, арабов, иконоборцев и турок, она пережила гонения от римо-католиков и коммунистов, но совсем не уверен, переживёт ли она конвертов (новообращённых американцев)». Говорил он это с искренней болью.

10.
Однажды отец Александр рассказал такую историю. Встречаясь со своим коллегой – ректором одной римо-католической семинарии, он пожаловался, что ему очень редко удается за церковным богослужением полностью отдаться молитве. Алтарь в семинарском храме – крошечный (в то время новый – более просторный – храм еще не был построен) и всегда переполненный. Новорукоположенные диаконы службы не знают и постоянно ошибаются. Священники-семинаристы тоже еще не тверды в служении, и нужно за ними поглядывать, а зачастую и физически направлять (подталкивать в нужную сторону, останавливать, если они начинают читать не ту молитву и проч.). Студенты, несущие алтарное послушание, зачастую опаздывают со свечами и кадилом, на входе спотыкаются или идут в другую сторону. Все это уж как минимум снижает молитвенный настрой, а то и раздражает безмерно. А в раздраженном состоянии какая может быть молитва!
На это римо-католик ответил: «А почему бы вам ни проводить время от времени частные литургии? Только для себя или для тех, кого вы хотите на них пригласить? Никого не оповещайте о них. Скажем, пришли в храм пораньше, заперли двери и служите себе в свое удовольствие!»
«После такого совета, – сказал отец Александр, – этот человек, такой, казалось бы, тонкий и понимающий, утратил для меня всякий интерес. Удивительное, вопиющее непонимание смысла Евхаристии, да и всего церковного богослужения!»

11.
Но, наверное, самому важному профессор и священник Александр Шмеман научил нас последним годом своей жизни, тогда, когда он преподавал меньше всего, да и служил реже, чем обычно, — годом, прошедшим под знаком его болезни и завершившимся его кончиной. Главный урок, который он нам преподал, — это урок своей смерти.
На моем втором году в Академии, в последний год, когда отец Александр ощущал себя более или менее сносно, хотя, я уверен, болезнь уже точила его изнутри, он прочёл факультативный курс, который назывался «Литургия смерти». Он много лет готовился к этим лекциям, давно хотел разделить это знание с нами, и вот, наконец, время пришло. Курс был посвящен христианскому отношению к смерти, его эволюции во времени на Западе и на Востоке и тому, как рассматриваемый процесс выражался в богослужении Церкви. Все это в преломлении отца Александра, в его изложении, в его видении оказалось потрясающе интересным. Многие вещи запомнились на всю жизнь.
А уже в конце семестра, завершая курс, отец Александр рассказал о том, какой смертью он хотел бы умереть сам.
Этому предшествовало описание отношения к смерти, которое господствует в сегодняшней Америке, то, что отец Александр назвал «стерилизованной смертью». Смерть вытеснена из жизни, человек живет, как будто ее нет, и ничто не должно напоминать ему о ней. Даже когда она уже рядом, делается все, чтобы больной до последнего не знал, что он умирает. Его все время уверяют: «С вами всё нормально, у вас ничего страшного, вы прекрасно выглядите, у вас лишь небольшое недомогание, которое скоро пройдёт. Вот, примите еще такое лекарство, и у вас все будет хорошо». Умирание переносится в больничные стены, где живущего последние дни человека загружают наркотиками, транквилизаторами, антидепрессантами, чем угодно, только бы он не пребывал в полном сознании, не устроил бы никаких истерик или незапланированных выходок, чтобы его самого не мучили страхи и чтобы он в таком полубессознательном состоянии отошел в мир иной. Итак, главное событие жизни, главный переход свершается в стерильном безличном больничном окружении, среди сиделок, врачей и сестер, вдали от дома, домашних, близких, вдали от осознания важности того, что происходит.
Отец Александр подчеркивал, что смерть — это важнейший момент, конечный итог жизни, к которому мы готовимся всеми прожитыми годами и который очень важно встречать в полном сознании, отдавая себе отчет в происходящем. И сам он хотел умереть в полном сознании не в больнице, а дома, среди своих близких, которые понимали бы всю важность того, что с ним происходит, и помогали бы ему молитвой, любовью и сопереживанием. Смерть – это таинство, подчеркивал отец Александр, в котором призваны участвовать все близкие уходящего человека.
Собственно так и вышло. Милосердный Господь исполнил пожелание отца Александра, но произошло все это гораздо раньше, чем мы все могли предполагать. Начало следующего учебного года ознаменовалось болезнью отца Александра. Был поставлен беспощадный диагноз: рак, метастазы по всему телу, операцию делать слишком поздно. Началась химиотерапия, лучевая терапия, которые переносятся чрезвычайно тяжело. Внешне отец Александр изменился очень быстро: энергичный, сильный, моложавый человек за несколько недель превратился в дряхлого старика. Сил у него оставалось очень мало. Но, тем не менее, до последнего момента он трудился: дописывал свою книгу о Евхаристии – главную книгу его жизни, над которой он работал уже долгие годы, если не десятилетия. Многие части ее мы, его студенты, слышали на его лекциях, наблюдая за его творческим процессом и посильно соучаствуя в нем.
По дневникам его видно, с каким трудом и мучениями давалась ему эта книга. Я помню отца Александра, в этот последний год приходящего в алтарь академического храма, где я помогал ему облачаться, а он говорил: «Только бы Господь дал мне время завершить «Евхаристию». Только бы успеть…» Господь дал ему это время. За две недели до своей кончины отец Александр пришел на всенощную и, облачаясь в пономарке, сказал мне: «Слава Богу, книгу я написал, поставил последнюю точку».
Он успел. Книга написана и опубликована. Конечно, она немного не доведена до окончательной формы, конечно, с текстом можно было бы еще поработать, но все же точка поставлена и труд жизни, в основном, завершен. И, может быть, в этой легкой недоработанности, в небольшой рассогласованности текста есть свой смысл – это непосредственное слово великого священника и пастыря, не отдаленное от читателя авторской правкой и выглаживанием формы.
Нельзя не сказать о той трансформации, которая произошла с отцом Александром за время его болезни. Отец Александр был лидером, по-своему властным человеком, характер у него был горячий, он мог сорваться, мог резко сказать, иногда мог и повысить голос (студенты с нескрываемым «священным трепетом» передавали друг другу историю, как во время последнего академического кризиса, случившегося за год до моего поступления, после исключения нескольких зачинщиков отец ректор на общем собрании кричал: «Я не потерплю, чтобы Академия превратилась в «притон для наркоманов и гомосексуалистов!»). Его внутренняя сила выражалась, в том числе, в самостоятельности: он делал все сам и весьма ценил и оберегал некое свое личное пространство, пространство его личной жизни и личной неприкосновенности. И вот его постигла смертельная болезнь и изматывающее лечение, приносящее тяжелые физические страдания и резкий упадок сил. Без помощи, даже банальной физической поддержки других людей он уже не мог обойтись. Но сколько бы я ни видел его и ни говорил с ним, он никогда не жаловался на страдания, боли или потерю сил. Все, постигшее его, он переносил спокойно и стойко. И вот, к концу этого года все, что в нем было не святого, выгорело, исчезло, испарилось. Осталась лишь чистая и лучезарная радостная детскость.
Казалось бы, он мог стесняться своей слабости, переживать или раздражаться, что теперь его нужно было поддерживать под руку во время богослужения, когда он поднимался на амвон или спускался с него. Но он относился к своей немощи с иронией, все время сам над ней подтрунивал и с огромной благодарностью реагировал на любую помощь, на протянутую руку, на поданную фелонь, на зашнурованные поручи и т. д. Он весело смеялся над тем, что теперь не может сам совершать эти действия, подшучивал над собой и своим бессилием. Да, выглядел он дряхлым стариком, но глаза у него стали совершенно детскими – чистыми, искренними и широко открытыми миру. Дар радости и благодарности, о котором он постоянно писал в своих дневниках, в этот период проявился у него в полной мере. Как ребенок он стал зависеть от других людей, от их помощи и поддержки и с радостью, доверием и благодарностью принимал эту помощь. Он был готов к встрече со Христом.
Человек, зашедший в дом отца Александра за сутки до его смерти, подробно описал мне увиденное. Отец Александр был уже очень слаб и из комнаты своей не выходил. До этого он несколько дней провел в больнице, но попросился домой. Все понимали, что время пришло. Он находился в своем доме, все его близкие были в сборе, его жена, дети и внуки. Отец Александр в белом подряснике сидел на стуле в своей спальне, сидел абсолютно прямо, до конца сохраняя свою царственную выправку. Рядом сидела жена, она держала его за левую руку. Время от времени он поднимал правую руку, чтобы перекреститься, и, насколько ему хватало сил, творил крестное знамение. Дома царила напряженная, но вместе с тем спокойная трезвенная атмосфера, все молились и все ждали этого важного события – перехода их мужа, отца, дедушки в мир иной, из временной жизни в жизнь вечную. Через час или два отец Александр потерял сознание. В коме он пробыл менее суток и спокойно скончался. У него оказалось очень крепкое сердце, продолжавшее биться даже тогда, когда организм полностью выработал свой ресурс.
За несколько часов до смерти ректора академии, все наше духовенство собралось у его одра, чтобы отслужить последнее соборование (несколько соборований уже проводилось). Отец Александр пребывал в беспамятстве. Но вдруг, когда прозвучало заключительное слово службы – «Аминь», он открыл глаза и произнес: “Аминь, аминь, аминь!” Эти слова оказались последними, больше в себя он уже не приходил. Так евхаристическая жизнь отца Александра завершилась евхаристической смертью. Ведь это самое троекратное «Аминь» по окончании евхаристического канона произносит вместе все духовенство, а раньше произносила и вся церковь.
В ночь его кончины разразилась страшная буря. Мы почувствовали, что что-то должно происходить. Но утром, когда, проснувшись, мы узнали печальную новость, несмотря на позднюю осень, на безоблачном небе сияло яркое солнце.
Потом начались незабываемые трое суток, когда гроб стоял в церкви. Служились панихиды, чтения Евангелия не прекращались ни на минуту. Поскольку я был старшим алтарником, мне пришлось всем этим руководить, составлять графики чтений и панихид, замещать опоздавших, заполнять непредвиденные паузы. Все эти три дня я почти что не выходил из храма, спал по несколько часов в день, но усталости не чувствовал: даже спать практически не хотелось. Меня, да и не только меня, вело особое ощущение светлой, пасхальной грусти. Грусти, смешанной с пасхальной радостью. Это было особое и редкое ощущение, ощущение особого Присутствия, посещения Божия, итога, свершения, победы, причастность к которым по милости Божией довелось хотя бы немного пережить. Гроб стоял в храме, я разговаривал с отцом Александром, обращался к нему, молился за него, просил его помощи и поддержки. И не было никаких сомнений, что он тут, рядом, слышит меня и отвечает мне. Так продолжалось три дня, потом было отпевание в переполненном храме и литургия на следующее утро, после которой мы все поехали на кладбище при Свято-Тихоновском монастыре в Пенсильвании, где похоронили отца Александра.
Все это навсегда осталось в моей памяти, и я могу лишь молиться и надеяться, что и мне Господь пошлет такую же христианскую кончину: честную, непостыдную и мирную, которой удостоился мой духовник и учитель отец Александр Шмеман.

В 2008 году наша Святая Православная Церковь празднует 1020-летие Крещения Киевской Руси святым равноапостольным князем Владимиром. Это историческое событие положило начало новой эпохи. «Именно Святая Церковь, объединяя в живом сосуществовании духовный и земной миры, стала, с одной стороны, спасительным ковчегом для всех поколений наших соотечественников, а, с другой стороны, – государствообразующей основой наше Родины», – говорится в обращении Священного Синода Украинской Православной Церкви в связи с 1020-летием Крещения Руси. Священноначалие признало полезным совершить празднование этого выдающегося события, полагая, что нам необходимо чаще обращаться к истории Церкви в поисках уроков и вдохновений для строительства церковной жизни в условиях современности и результаты этих поисков делать достоянием сегодняшних дней.
Но любой юбилей это прежде всего время для подведения итогов, анализа тех исторических событий, которые произошли за этот промежуток времени, и того значения, которое они имели для общества. 1020-летие Крещения Руси – это не очень круглая дата, но это отправная точка в истории нашего государства, нашей культуры, нашей истории. Это не столько празднование далекого Владимирового крещения, а яркий признак возрождающейся церковной жизни. Каждое важное историческое событие находит свое отображение в памяти народа, в его языке и образе жизни.
Вместе с православной верой Русь восприняла образ христианской государственности, христианской нравственности. Невозможно дух и смысл русской, украинской да и европейской историй отделить от высоких идеалов, рожденных христианской верой. Гуманитарные дисциплины – филологию, философию, археологию, литературу, искусство, только исказив и искалечив, можно отстранить от христианского наследия. Церковь вовсе не имеет намерения растворяться в культуре, но, напротив, хочет внести в нее семена возрождения к жизни.
Тема нашего сегодняшнего богословского форума «Святость как вершина духовной культуры» весьма актуальна и промыслительна. Отечественная культура, зародившаяся, по словам русского философа И.В Кириевского, «с первым ударом христианского колокола», основана на ценностях Православия и несет христианский образ жизни. Культура – это среда, соединяющая мировосприятие людей с их образом жизни. Она является носительницей ментальности и одновременно оказывает формирующее воздействие на образ жизни.
Слово «культура» происходит от латинского глагола «cultura» – обрабатывание, возделывание. В широком смысле слова под культурой мыслится все, что есть результатом целесообразной и планомерной деятельности человека: обычаи, права, общественный строй, художественные произведения, наука и т.п. Все это создается человеком для улучшения жизни и устроения своего положения на земле, для победы над стихиями мира, а поэтому на всем этом лежит печать человеческого почина и человеческих интересов. Такое понимание культуры в полной степени находит для себя оправдание в Священном Писании и творениях святых отцов – подвижников веры и благочестия. Православная церковь, верная своей святой традиции, приняла и освятила все, что мыслится под словом «культура». Все явления, продукты культуры она обратила на служение своим возвышенным целям, воспользовалась ими для проповеди христианского учения, для наилучшего обращения сердца человеческого к Богу, для излияния его скорбей и радостей, для призыва человека идти ближе к Богу, уподобляться и служить Ему.
После принятия Крещения Православие обогатило жизнь народов в древней Руси, сформировав их культуру. Примером может служить русская письменность, которая, будучи создана для перевода книг Священного Писания, несла в себе высокие идеалы Евангелия, ранее неведомые язычникам, и это возвышало жизнь народа. Православие не искореняло народные традиции, но сообщало им новый смысл, придав вектор духовности.
В 988году князем Владимиром была крещена Киевская Русь. Люди только покинули идолов и начали учиться святой вере. Болезненно проходил процесс переоценки жизненных идеалов и всеобщих ценностей. Языческие пережитки еще гнездились в сердцах «юных христиан». Не каждый мог хладнокровно оставить своего до боли родного Перуна или Стри-Бога. Не случайно игумен Феодосий – второй святой, торжественно канонизированный русской церковью, и первый ее преподобный – поставил свой монастырь в самую тесную связь с мирским обществом. Само положение монастыря под Киевом как бы предназначало его для общественного служения. Сюда приходили со всей земли Русской князья, бояре, правители и простой люд, чтобы поглядеть на жизнь святых мужей и поучиться у них всякому добру, и отсюда приносили они святую науку семье, родным, приятелям и знакомым. Многие иноки Печерского монастыря ходили в разные места Русской земли, становились там архиереями, игуменами и учителями князей, бояр и всего народа. При всей строго внутренней, духовно-созерцательной жизни, сокрытой от окружающего мира, печерские иноки явили истории высокий образец общественного служения.
Письменные памятники точно очеркивают географические границы влияния Печерского монастыря. Это влияние охватило, ни много ни мало, всю Киевскую Русь. Значение обители было общерусским. Памятники седой древности именуют преподобного Феодосия игуменом, «архимандритом всея Руси». Печерский храм Успения Пресвятой Богородицы называется «архимандрией всея Русския земли». В числе Печерской братии встречаются угры, армяне, половцы и даже сирийцы. Во время формирования и становления святой обители Киев был центром просвещения. В это время Киев – русская столица. В пещеры тогда собирались лучшие люди нового христианского мира, искавшие подвига.
Монастырь всегда откликался на все потребности времени. В области внешней церковной жизни главным фактором времени было расширение, распространение христианства. Киево-Печерский монастырь явился религиозно-нравственной школой для общества. Языческая религия Руси проповедовала такую низкую мораль, при которой совершенно были непонятны евангельские требования, служившие принципами христианского подвижничества. И величайшая историческая заслуга Печерского монастыря состоит в том, что он показал русскому обществу примеры истинного христианского подвижничества. Наши письменные памятники не всегда находят достойные слова, чтобы выразить огромное нравственное влияние Печерского монастыря на общество. Жизнь Печерских иноков, их подвиги были беспримерны. Перед очами русского мира не за счет имений князей и бояр, а слезами, молитвой и подвигом вырос Печерский монастырь – мир совершенно особых отношений и непостижимых для полуязыческого общества задач. Мир подвижников презирал то, чему поклонялся языческий мир, и ревновал о том, чего совершенно не понимал языческий разум и о чем только в поучении слышал тогдашний мир христианский. Жизнь Печерского монастыря с его подвигами, мученичеством, чудесами и была одним из крепких корней, которыми приросло христианство к Руси.
Представление о святости в русской религиозной традиции, святости в христианском понимании и употреблении могло возникнуть не ранее, чем было принято христианство на Руси.
Духовные ценности людей древнерусской эпохи (Х-ХІІ вв.), которые складывались на основе русского самосознания, можно сформулировать следующим образом:
– единство в пространстве и в сфере власти. Наиболее показательными документами, выражающими эту идею, являются «Повесть временных лет» и «Слово о полку Игореве»;
– единство во времени и духе. Эта идея духовной преемственности от истоков христианства, от апостольской церкви содержится в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона;
– святость как высший нравственный идеал поведения, жизненной позиции, точнее, особый вид святости, понимаемый как мертвенность, как упование на мир иной, мир прощения и любви Христа и мир воскресения со Христом. Ярчайшим литературным источником в данном случае является «Киево-Печерский патерик». Авторы Патерика собрали повествования о жизни величайших носителей святости, наиболее достойных в монастырском братстве.
Какой же идеал святости? Корнем слова svet в это время обозначался высший нравственный тип поведения, деяния (святость) и человек подобного поведения – святой. Из этого следует понятие святого как заступника и предстателя перед Богом. И это назначение люди осуществляют не только в одиночку, сами по себе, но и все вместе, образуя охранительный собор, или ту «золотую цепь», о которой говорил св. Симеон Новый Богослов: «Святые, которые из поколения в поколение, в соответствии с Божьим указанием, следуют по стопам тех святых, что прошли прежде…образуют как бы золотую цепь, где каждый связан с предшествующим в вере, трудах и любви, как если бы они были единственной линией к Единому Богу, которая не может быть легко нарушена». Русская духовная традиция понимает святость как чистоту, непорочность, праведность – отсюда и термин «Святая Русь» – как направленность на святость, признание ее целью и высшим идеалом и распространение ее в будущем. Аналогично употребление понятия «святой» в Ветхом и Новом Заветах.
Подвижников на Руси, которые ступили на путь «святости», до конца совершали труженический подвиг, понимаемый ими как выполнение внутреннего христианского долга, осознанного и продуманного, называют святыми. Их труженичество в мировой духовной культуре предопределяет особый тип святости русской.
Если в древнерусской нравственной философии так силен аскетический элемент, если спасение обыкновенно представлялось у нас формой монастырского подвижничества, то этот аспект не следствие прямого влияния Византии, а скорее, следствие преобладающего нравственного –воспитательного влияния нашего русского подвижничества, во главе которого стоял Печерский монастырь.
Игумен Феодосий выступает как человек, с детства полюбивший Бога и посвятивший себя святости, монах, деятельный участник и организатор монастырской жизни. Житие Феодосия – это не только агиографический рассказ о жизни подвижника, взятой в аспекте духовного совершенствования на пути к святости и возрастанию ею, не только повествование о сподвижниках Феодосия, о монастырской жизни, об отшельничестве, но и о социуме того времени – о князьях, княжеском дворе, о знатных людях, о горожанах и т.д. Особой нитью повествования является ключевая связь Феодосия с образом Иисуса Христа. Подражание Христу стало определяющим принципом жизненного поведения Феодосия, его духовного восхождения. К подвигу труженичества Феодосий готовился с детства. Это и выпечка просфор, и полевые работы. Труженичество было и внутреннее, когда он услышал слова Христовы – «аще кто не оставит отца или матери и вслед мене не идет, то несть мне достоин». Чтобы быть достойным, он пошел вслед за Христом, стал его «содельником – сподвижником» и успел в подражании Ему настолько, что именовался преподобным, то есть в наибольшей степени подобным Христу, и сам стал примером для подражания. Для Феодосия, кроме духовного подвига, было и второе поле подвига – святая обитель и то, что было за монастырской оградой, не пренебрегнутое, не забытое, но приобщаемое к христианству. Сознательное смирение и благонравие Феодосия поразили Антония и Великого Никона, когда они приняли его в Печерскую обитель. Потаенный аскетический подвиг и молитва помогли Феодосию в деле творческого собирания души: укрепляя дух и преодолевая греховность. В молитве святой муж видел источник силы, которая давала ему избавление от наваждений, твердость и бесстрашие. Когда исследователи говорят о равновесии духовной жизни этого духовного гения, о его рассудительности, чувстве меры, такте, всегда отмечают его способность понимать других, сочувствовать им и, наконец, любить. Святой Феодосий не оставлял своими заботами монастырь, расширял его, заложил церковь, строил кельи, возводил крепостные стены…Игумену принадлежали не только планы расширения монастыря, вместе с братией он каждый день сам трудился, возводя монастырские строения. Это видимая основа, на которой процветала святость и взращивала духовные плоды.
С Х века под влиянием торговли на Руси начинается падение родового быта и возникновение нового социального строя. Такие эпохи тяжелы в жизни народов и некрасивы с нравственной стороны. Это время наивысшего развития единичной личности в смысле социальной силы. Богатырь и раб, могучая личность и обезличенный человек – вот два господствующих общественных типа того времени. Понятно, какую моральную окраску получило русское общество тех дней. Жестокость господина и немилосердие богача являются главными социальными пороками времени. За ними следовало падение нравов. Народные былины киевского края воспевают княжеские пиры, раскрывая типы развращенных богачей. В то время строгость нравов вовсе не считалась отличием киевских женщин. Исторические памятники подтверждают эти положения, особенно поучения, осуждающие беззаконие. Несомненно, высокий пример Печерских подвижников в строе их «общаго жития» имел влияние на нравственное сознание общества. Ставя себя рядом со святой Печерской дружиной, древнерусское общество находило себе решительное осуждение. Отречение от собственности, строго соблюдаемое во все времена действия общежительного Студийского устава, противопоставлялось тому стремлению к наживе, которое процветало в торговом Киеве. Обязанность безусловного послушания своему игумену, отречение от своей греховной воли показывало русскому богатырю, что есть сила, которая нравственно выше его непобедимой и неограниченной личной мощи – сила христианского смирения. Она низводила князя и боярина в ряды простых монахов, возводя до того же положения смерда и раба. В социальном уничижении или опрощении появился феномен нравственного подвига печерских насельников. Киево-Печерский патерик подчеркивает аскетическую изобретательность в этом первых русских подвижников. Верен преподобному Феодосию в своем смиренном трудничестве Никола Святоша (Святослав) из князей Черниговских, первый князь-инок на Руси. Он постригся в 1106 году, в течение трех лет проходил прослушание на кухне, к великому негодованию своих братьев князей. Потом три года был привратником, служил при трапезной, пока, принуждаемый игуменом, не поселился в собственной келье. Монастырь уравнивал всех, напоминая обществу вечную истину, что во Христе мы все равны.
Строгий аскетизм подвижников, их денно-нощные труды, внимание к своему нравственному состоянию и упорная борьба с грехом были укором обеспеченной, живущей чужими трудами, развращенной части общества. Печерские подвижники, проникнутые мыслью о том, что они должны учить мир, а мир должен их слушать, усердно комментировали для него свою жизнь и осуждали все то, что было не согласно с нею в жизни мира.
Рассказывается особый случай из жизни преподобного Феодосия. Князь Изяслав, обедая в монастыре, похвалил игумена за монастырскую трапезу, заявив, что его слуги не могут приготовить таких вкусных блюд. Преподобный Феодосий, «хотя уверити того на любовь Божию», отвечал сравнением монастырской и княжеской кухни. В монастырской трапезной слышалась молитва, дрова зажигались церковным огнем, в кухне же князя происходили вечные ссоры и драки.
В своих поучениях преподобный осуждает непомерные проценты, пьянство, музыку, пиры, которые превращали христианские праздники в языческие оргии, осуждает легкость нравов. Преподобный Феодосий был проповедником христианской нравственности. В своем поучении «О казнах Божиих» он осуждает как чисто языческие обычаи – веру в приметы, гадание, волшебство, чары, так и явления социально-нравственного характера – зависть, клевету, ростовщичество. Однажды святой Феодосий дал понять князю Святославу, что не нравится ему постоянная музыка в княжеском дворце. С тех пор князь прекращал веселье, как только через его порог переступал печерский игумен.
Один из преемников св. Феодосия – игумен Иоанн – обличал князя Святополка за его корыстолюбие.
Известен уникальный случай. В Печерский монастырь пришла искать и просить защиты несправедливо осужденная вдова. Встретившись с преподобным Феодосием и не узнав его по одежде, она попросила проводить ее к игумену. На это св. Феодосий сказал: «Зачем тебе он нужен, ведь он человек грешный?» «Я этого не знаю, – ответила вдова, – но я знаю, что он многих избавил от печали и напасти, и пришла просить его защиты перед судом». И Печерский монастырь не взирал без сожаления на мир, страдавший от своей кривды. Преподобный Нестор Летописец пишет: «Отец наш Феодосий многим заступник был перед судьями и князьями».
Политика, рынок, суд, общественная благотворительность – все это испытало на себе соседство Печерского монастыря, и всегда он стоял за правую сторону. Служение правде приводит Феодосия в столкновение не только с судьями, но и с князьями. Сыновья Святослава Ярослав и Всеволод изгоняют старшего брата Изяслава с Киевского стола. Овладев Киевом, они посылают за преподобным Феодосием, прося его на обед. Святой муж отвечает отказом: «Не имам идти на трапезу вельзавелину и причаститися брашна того, исполнь суща и крови, и убийства». С этого времени Феодосий не перестает обличать Святослава, захватившего Киев, «яко не праведно сотворша и не по закону седша на столе том». В этом духе он шлет князю «Эпистолии», из которых Нестор выделяет особенно одну, «велику зело», где Феодосий пишет князю: «голос крови брата твоего взывает на тебя Богу как Авеля на Каина». Это послание разгневало князя, и прошел слух, что Феодосию готовится изгнание. Он рад пострадать за правду и усиливает свои обличения. Святослав не смеет поднять руку на праведника, бояре и монахи умоляют святого прекратить борьбу с князем, и он, видя бесполезность слов, меняет тактику. Уже не укоряет, но молит князя вернуть своего брата. Много раз преподобный Феодосий напоминает князю о примирении с братом. В монастыре преподобный игумен повелел на ектеньях поминать законного изгнанного князя и лишь едва умоленный братиею согласился поминать на втором месте Святослава. Кроткий, всегда послушный и никогда не гневающийся сам, он резко укоряет нарушителя братских прав, нисколько не боясь княжеского гнева.
Отцы Древней Руси завещали своим детям: чадо, в судьин двор не ходи». Преподобный Феодосий был заступником перед судьями и князьями для многих. К нему шли просить защиты и получать ее, потому что, замечает преподобный Нестор: «Его не могли прислушаться за его святость». Однажды он отпустил разбойников, взятых в одном монастырском селе, а иные подвижники даже выкупали осужденных преступников. Св. Григорий Чудотворец, от самого преподобного Феодосия наученный «бысть житию чернеческому, нестяжанию, смирению и послушанию», узнав, что воры, покусившиеся украсть его книгу, попадают в заточение и «градской властелин» повелел их «мучить», выкупает их от казни.
Тяжелые условия народной жизни и социальные нестроения развивали в низших классах бедность, которая налагала на церковь задачу благотворительности, а церковной проповеди задала тему о милосердии к бедным. Печерский монастырь выступает в роли благотворителя. Преподобный Феодосий был истинно милосерден и этому учил других. Вид убогого и нищего в худой одежде вызывал у него слезы сострадания. Недалеко от самого монастыря он построил дом с храмом для нищих и больных. На содержание этой богадельни шла одна десятая всех монастырских доходов. Кроме того, каждую субботу посылался воз печеного хлеба для находящихся в узах заключения. Преподобный Феодосий был наставником и игуменом братии, «пастухом словесных овец», средоточием любви и почитания, распространителем нравственности среди монастырской многочисленной братии, а также не только всего Киева, но и всей Руси. Преподобный Феодосий был духовником многочисленных мирян. Князь и бояре приходили к нему исповедаться. После его кончины мы видим игумена Стефана в том же качестве духовного отца среди киевского боярства. Св. Феодосий положил начало традиции, по которой в Древней Руси миряне избирали своими духовниками или «покаяльными» отцами-наставниками преимущественно монахов. А те, в свою очередь, были могущественным средством нравственного влияния на светское общество. Но преподобный не только встречает мир у врат своей обители, но сам идет в мир. Мы видим его в Киеве, на пирах у князя, в гостях у бояр. Он умел соединить со своими посещениями кроткое учительство и нравственное назидание.
Сама жизнь святых мужей нравственно воспитывает, зажигая стремление к нравственному совершенству. Из жизни Моисея Угрина мы узнаем о бесконечных страданиях в Польше пленника, отстаивавшего свое целомудрие от любовных покушений знатной вдовы. Вот перед нашим взором Агапит – «безмездный» врач «лечец». Свою жизнь он посвятил уходу за больными.
Но давайте трезво посмотрим на сегодняшний день. Ныне эпоха духовного кризиса. Наше время, без преувеличения, можно назвать пропагандой вседозволенности, преступного образа жизни, жестокости. Все институции должны задуматься, как остановить деградацию общества и прежде всего спасти молодое поколение от неверия, цинизма, греха и порока. Всеобщее падение нравственности губит души молодых граждан государства – души тех, кто определяет грядущее поколение наших народов.
Мы иногда слишком отвлеченно понимаем православную культуру или рассматриваем ее только как несколько упрощенное и от части обмирщённое изложение учения Церкви, не осознавая подлинного ее значения и места в жизни нашего народа на протяжении целого тысячелетия. А между тем без осознания духовного вклада христианства, чему и должно способствовать настоящее усвоение православной культуры, мы ничего не сможем понять в глубинном существе отечественной культуры и в духовных особенностях народного быта и бытия.

Божественное Откровение, запечатленное в книгах Священного Писания, которое в христианской традиции именуется Писанием Ветхого Завета, а в иудаистской традиции – акронимом Танах (תַּנַ»ךְ), состоящем из первых букв названия трех разделов Библии: Тора (Пятикнижие), Невиим (Пророки) и Ктувим (Писания), содержит общие корни христианского и иудаистского понятия о святости. Однако из этих общих корней выросли два различные представления о святости и две столь же различающиеся аскетические практики. Точное установление характера различия между иудаистским и христианским понятиями святости и попытка дать ответ на вопрос: как и почему оно возникло – цель настоящего доклада.
Актуальность темы, помимо того, что она связана с вопросом: «что есть истина?», который актуален всегда, заключена еще и в её связанности с современным состоянием религиозности весьма значимой части российского общества. Я имею в виду интеллигенцию, которая сформировалась в советский период истории нашей (подчеркиваю, – нашей, а не «этой») страны и вполне заслуженно носила название «советской». А именно – атеистической по мировоззрению, по этническому же составу, в большинстве своём, – русско-еврейской, т.е. вышедшей из среды двух народов, которые приняли наиболее активное участие в созидании советского строя.
Кризис советского мировоззрения и опыт национально-культурной самоидентификации, как известно, привел русскую часть интеллигенции в Церковь, а еврейскую – в синагогу. Но были в этом процессе и не столь однозначные явления. Одно из них – обращение немалого числа представителей интеллигенции еврейского происхождения в христианство (преимущественно в православие, реже – в католичество и почти никогда – в протестантские исповедания). Насколько так называемая «генетическая память» этих неофитов влияет на формирование их нынешней религиозности?
С другой стороны, иудаистские представления о духовных ценностях, впитавшиеся, так или иначе, в советскую культуру и коммунистическое воспитание, вполне возможно, влияют на формирование религиозных представлений неофитов неевреев. Думается, что рассмотрение заявленной темы в какой-то мере поможет приблизиться к выяснению этих вопросов.
Руководствующим принципом для оценки понимания святости в иудаистской традиции целесообразным представляется избрать богословское положение, высказанное В.Н. Лосским. Он писал: «Ветхий Завет не знал внутреннего благодатного освящения…Бог извне овладевал человеком, налагая свои требования на его личность…Человек послушанием и чистотой готовился во мраке веры к служению. Послушание и чистота – понятия негативные: они предполагают проявления Бога извне и подчинение человека, становящегося Его орудием, человека, который, даже будучи праведным, не может освободиться от своего состояния греховности и смертности. Святость как активное освящение всего существа и уподобление природы человеческой природе Божией может проявиться только после подвига Христа – в сознании этого подвига».
Святость освященного избранничества явилась в патриархах, пророках, судьях, царях и праведниках Ветхого Завета. Ее образ запечатлён в словах: «Был человек посланный от Бога… Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать …Он не был Свет, но был послан, чтобы свидетельствовать о Свете» (Ин. 1, 6-7). О нём же сказано: «из рождённых женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царствии Небесном больше его» (Мф. 11, 11). Почему больше? Потому, что «Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир,… тем, которые приняли Его, верующим во имя Его дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, а от Бога родились» (Ин. 1, 9, 12-13).
Святость, как полная отдача себя Богу, как всепоглощающее стремление – «да будет воля Твоя» – истинная реализация человеком Завета свершилась в день Благовещения. В Пречистой Деве Марии «совершилась» вся ветхозаветная святость, пишет В.Н. Лосский . Однако остальной Израиль смысл святости не постиг. Тот, Кто пришел исполнить Закон, был обвинен именно в покушении на святость Закона.
Слово «кодеш» – святой – буквально обозначает на иврите «отдельный». «Святое, таким образом, – это отстранённое, неприкосновенное и вместе с тем непостижимое; его нельзя понять или даже определить, насколько оно отличается от всего остального…святое выше любых определений и само слово «святость» указывает на отдалённость и отстранённость от всех других имён и обозначений» – пишет рабби Адин Штейнзальц, основатель Иерусалимского института талмудических публикаций, руководитель Института изучения иудаизма в России. – «Имя «кодеш» применимо только лишь ко «Святому Богу» несходному ни с чем и безмерно от всего отдалённому, трансцендентному» .
«И всё же, – продолжает Штейнзальц, – мы говорим о святости, разлитой во всём мироздании…и даже в нашем мире, в каждой из трёх его составляющих – пространстве, времени и индивидуальности; и сами можем открыться для святости, повысив свою восприимчивость к её влиянию» . Как же происходит открытие человека для трансцендентной святости «кодеш»? В современном иудаистском религиозном сознании вполне отчетливо укоренено представление о том , что категория святости в отношении ко всем вышеназванным составляющим мира происходит из сферы культа – «предметы, места, лица и, действия связанные со служением Богу или посвященные Ему, приобретают святость» . Таким образом, «святость», в данном случае, имеет производный характер, это в действительности не святость Божия, а освященность через посвящение. Это не «кодеш», а «пришут» – не «совершенно иное», а отделенное, обособленное.
Иехуда ха-Леви (ум. 1145) в книге «Сефер Хузари», оказавшей большое влияние на развитие иудаизма и высоко ценимой как каббалистами, так и хасидами , утверждает: Бог свят, ибо Он Дух свободный от пороков присущих материи. Он правит всем творением, не будучи зависим от него. Святость – это живая духовная сила, исходящая от Бога и наполняющая народ Израиля, язык иврит, Страну Израиля и Храм. Человек, стремящийся к святости, должен отделиться от всего нечистого, но не пренебрегать жизнью плоти, чувств и эмоций.
Эта святость – посвященность, святость культа, переживаемая как, благоговейный страх, как погружение в таинственный мрак, в котором Дух Божий обрушивается на человека из вне, налагая свои требования, которые осознаются как необходимость трепетного совершение непонятных, по преимуществу, ритуалов. Не внутреннее состояние, очищение сердца, приближает человека к Богу, но поступки в строгом соответствии с предписаниями и запретами Закона, посвященность очищает человека.
Практически все обвинения фарисеев против Иисуса – это обвинения в посягательстве на святость, происходящую из культа.
Святость времени – «Он не хранит субботу» (Ин. 9, 16);
святость места – Он изгоняет торгующих из Храма (Мф. 21, 10-16; Мк. 11, 15-18; Лк. 19, 45-46; Ин. 2, 13-17), предсказывает разрушение и безвозвратную гибель Храма (Мф. 24, 1-14; Мк. 13, 1-13; Лк. 21, 5), Он говорит: «наступает время, когда…не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу…, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине» (Ин. 4, 21-23);
святость народа Израиля – притча о злых виноградарях (Мф. 21, 33-46; Мк. 12, 1-12; Лк. 20, 9-19);
святость Бога – «сделал Себя Сыном Божиим» (Ин. 19, 7).
Апостольский Собор в Иерусалиме и последующие события Апостольской эпохи окончательно развели иудейские и христианские представления о святости культа и святости, которую обретает человек, которого просвещает и освящает Свет истинный (Ин. 1, 9).
Как уже говорилось, в иудаизме святость понимается как святость времени, святость места, святость народа и святость души человеческой.
Учение о святости времени, особенно детально разработано в средневековой еврейской философии, принципиально отлично от христианской, линейной концепции исторического времени. Интересно заметить, что с ним имеет очевидные аналогии так называемая «теория отрицания отрицания», усвоенная, как и другие черты иудаизма (мессианизм, хилиазм), социальной философией марксизма.
«Время, в еврейском понимании, не является рекой, текущей лишь в одном направлении, – это процесс, в котором прошлое, настоящее и будущее тесно связаны между собой не только в результате причинно-следственных отношений, но и как уравновешивающие друг друга полярные тенденции: устремленность настоящего к будущему, но в то же время и к прошлому…
Символ времени – не прямая линия, а спираль, восходящая с момента Творения; возврат к прошлому совершается нем, таким образом, постоянно, а само прошлое никогда не исчезает бесследно – оно возвращается вновь и вновь на каждом следующем витке, на новом уровне реальности… духовное значение великих событий прошлого непреходяще и экстраполируется на грядущие времена Избавления; настоящее, таким образом, духовно связано и с прошлым, и с будущим» – пишет рабби Адин Штейнзальц. Понятие избавление «Избавление» прямо связано со святостью времени. Избавление рассматривается, например, в традиции лурианской каббалы в свете универсального космического смысла галута (изгнания народа Израиля из Святой Земли). При этом на еврейский народ возлагается миссия восстановить с помощью Торы и мицвот (предписаний и запретов Талмуда) совершенство мира, освободить искры Божественного света из плена, собственными активными усилиями приблизить искупление. Машиах (мессия) не принесёт Избавления, но завершит его.
Святость пространства, в котором существует избранный народ, представляется в раввинистической мысли в виде концентрических кругов, общим центром которой является Святая Святых Иерусалимского храма. Сам по себе Храм, построенный по точным указаниям Торы и пророков, – «средство для укоренения святости в материальном мире, точка соприкосновения между недосягаемой Высшей Святостью и местом на земле, которое избрал для Себя Всевышний…Святая Святых – место Божественного откровения, точка пересечения материального и духовного в мире». Святость этого места сохраняется и после разрушения Храма, оно остаётся особой точкой в физическом мире, где возможность непосредственной связи с Божественным сохраняется на все времена, и хотя святость этого места сегодня не проявляется открыто, возможность такого проявления существует всегда.
«Пока Храм не стоит на горе Мория, все аспекты святости, исходящие из Святой Земли, проявляются неотчётливо, некоторые из них пребывают в латентном состоянии… В местах, отмеченных святостью, люди затрачивают колоссальные усилия, изливают свои души в молитве, пытаясь вызвать проявления Божественного в мире. Но…только тогда, когда вся система, с помощью которой Божественное раскрывается в мире, будет восстановлена и достигнет совершенства, святость места проявится в своём истинном свете перед каждым, независимо от его духовного уровня, и от помех, вызванных паразитическими силами» – утверждает рабби Адин Штейнзальц.
«Святость человеческой души – качество, обусловленное ее связью со Всевышним…Связь эта может проявляться по-разному. Есть святость, передающаяся по наследству, принадлежащая целой династии, призванной служить Богу определенным образом. К этой категории можно отнести святость народа Израиля в целом и святость коганим – Агарона –первосвященника и его потомков, унаследовавших от него священство» . Освящение, совершенное некогда Богом для исполнения Завета и служения, как видим, рассматривается здесь как живая связь, существующая вне зависимости от исполнения этого служения. Таким образом, очевидно, что уже сама по себе принадлежность к народу Израиля и к левитам передаёт человеческой душе святость как связь с Богом.
Однако рассматривается и другой вид святости. Штейнзальц пишет: «простой человек», (т.е. не потомок левитов – А.Н.) «исполняя заповеди, может достичь еще более высокой степени освящения: твердо придерживаясь предписаний, касающихся его поведения, и совершенно отдалившись от зла, он достигает более полного единения со Всевышним» .
Это «единение высочайшего порядка» достигается слиянием человеческого разума с Божественной мудростью Торы, которое предполагает своей конечной целью исполнение её предписаний. «Человек, посвятивший всю свою жизнь изучению Торы, всей душой своей стремящийся к ее постижению, тщательно изучающий все законы и заповеди, достигает единения с Торой – одним из проявлений Высшей Святости» . Итак, первый вид святости как связи со Всевышним усваивается израильтянином «по принадлежности», а второй – по трудам, но это через единение с Торой и исполнения мицвот.
Резюмируя всё сказанное, можно заключить, что представления о святости в ортодоксальном иудаизме сводятся к следующему: Бог свят, ибо Он отделён от всего и возвышается над всем; Шаббат свята, ибо в ней бытие получило некоторое отдельное от себя самоё ценностное измерение, не связанное с материальной сущностью, – измерение святости; народ Израиля, места и предметы культа святы, ибо они отделены для служения Богу; индивидуальная святость достигается исполнением мицвот.
Понятие святости, как можно было заметить из вышесказанного, сопряжено с понятием Избавление (геулла), под которым понимается окончательное освобождение людей от бедствий, страданий и смерти. Геулла, в представлении большинства раввинистических школ, удел исключительно народа Израиля и поэтому в широком смысле становится синонимом национального освобождения. Личное Избавление зависит от раскаяния в грехах и благих поступках, поскольку, согласно Талмуду, нет таких недостатков, которые человек не мог бы искоренить своими силами. Христианское представление том, что человечество нуждается в избавлении вследствие первородного греха, совершенно чуждо большинству средневековых еврейских мыслителей. Того же, впрочем, мнения и современные апологеты.
Пинхас Полонский в книге «Евреи и христианство: несовместимость двух подходов к миру» изданной в русском переводе в 1990 г. пишет: «Для иудаизма совершенно неприемлема христианская концепция греха Адама как универсальной поврежденности природы, унаследованной его потомками. С еврейской точки зрения, последствия грехопадения Адама распространяются, конечно, на его потомков, что выражается в объективных трудностях повседневной человеческой жизни («в поте лица своего будешь есть хлеб свой») и в проблемах внутреннего устройства личности. Вследствие греха Адама людям стало труднее жить и труднее общаться с Богом; но это не неискупимая вина, а проблема, с которой каждый человек может и должен справляться, понимая свою ответственность перед Богом за свою судьбу и за судьбу всего мира.
Иудаизм со всей определенностью утверждает, что каждый человек, кем бы он ни был, получает от рождения чистую душу, и только от его собственного выбора зависит – сделать ее грешной и «виновной перед Богом», или же сделать ее праведной и чистой; спастись или погибнуть. Ежедневная утренняя молитва еврея начинается со слов: «Бог мой! Душа, которую Ты дал мне, – чиста. Человек сам отвечает за свои поступки, он сам делает свой моральный выбор – грешить или не грешить; и он может винить в своих грехах только себя самого, но никак не «наследие греха Адама» или «порабощенность дьяволу».»
Ортодоксальная иудаистская концепция Избавления сводится к следующему: Бог, создавая человека ограниченным конечностью своего бытия и разума, желал, чтобы тот достиг избавления от своей ограниченности. Он открыл человеку Свою волю через Моисея чтобы человек познал Божественные заповеди и, подчиняясь им, заслужил избавление.
Существуют две главные стадии избавления, обе они придут чудесным образом: это век Мессии и грядущий мир. В век Мессии еврейский народ вернется в Землю Израиля (Эрец-Исраэль) и произойдет воскрешение праведных евреев. С завершением века Мессии на земле наступит грядущий мир. Мишнаитский трактат «Санхедрин» начинается словами: «И весь Израиль имеет долю в будущем мир, как сказано: и народ твой весь будет праведный, навеки наследует землю» .
Идея святости человека как соприсносущности нетварным энергиям Божества, выявления в нем божественной жизни и восстановление через освящения ею реальности падшего мира совершенно чуждо ортодоксальному иудаистскому пониманию святости. Видеть святых как людей, ставших в условиях земного бытия начатком Царствия Небесного, иудаизм не может, поскольку Евангелие Царствия им отвергнуто.