– Владыка, какая была церковно-психологическая обстановка во время Вашего обучения в Киевской духовной семинарии?
– В Киевскую духовную семинарию я поступил в 1956-м году, после того как закончил десять классов Киевской средней школы. Киевская семинария в то время была в расцвете. Это была одна из самых лучших семинарий Советского Союза. Там преподавали удивительные педагоги из известных киевских семей, которые были прославлены святостью своей жизни и высотой интеллекта. В Киевской духовной школе я впервые столкнулся с одной из самых лучших библиотек духовой литературы, которая была в то время среди семинарий. Там был удивительный раздел богословия. Была литература любой формации, на любую тематику. И я там впервые серьезно занялся чтением духовной литературы. Я просто «поглощал» книги, которые там были. Я мог вечером взять одну книгу, целую ночь не спать, прочитать ее и на следующий день взять другое издание. Там был удивительный дух истинного христианства, дух православия, милосердия, взаимопонимания, присутствовало желание помочь друг другу. Я любил храмовые молитвы. Андреевская церковь в то время была единственной действующей, там молилось пол Киева, там находились мощи святой великомученицы Варвары и каждый вторник рано утром, мы шли на клирос петь акафист. Много киевлян приходило на молитву, а также послушать, как поет семинарский хор. Пели мы великолепно.

– Как складывались отношения между студентами?
– Жили мы очень дружно. Мы отправляли каждый год своих сотоварищей в армию. В этом процессе принимала участие вся семинария. Если студента отправляли на север, то мы покупали ему теплые вещи, давали ему деньги. Интересно то, что мы старались всегда помочь достать нужную литературу для любого семинариста. Мы параллельно завязывали знакомства с людьми, которые доставляли нам книги. Тогда было очень трудно с духовной литературой. В частности, была в наше время популярна книга Генриха Сенкевича «Камо грядеши?». Эту книгу все искали, каждый хотел ее почитать. Мы доставали такие книги и распространяли их среди студентов Киевского университета. У меня там было несколько товарищей: Игорь Руднев, Адыгеев и другие. Одни были выходцами из коммунистических семей, так Руднев, например, был сыном бывшего председателя обкома компартии г. Сочи. Адыгеев был выходец из немецкой фамилии, которая владела металлургическими заводами на Украине. Я с ними дружил, мы вместе работали над тем, чтобы распространять духовную литературу среди тех, кто хотел поумнеть. Также мы старались поддержать стремление наших преподавателей к посещению святых мест. В частности, в Великом посту мы обязательно уговаривали и помогали семинаристам, например, рано утром в 5-6 часов пешком пойти в Лавру.

– Кого из преподавателей Вы бы отметили?
– Нам нравился преподаватель Ветхого Завета о. Георгий Едлинский. Он был представителем известной фамилии киевской профессуры, которая жила постоянно в Киеве. Они были преподавателями в Киевском университете и киевских богословских школах. Также был удивительным человеком о. Сергий Афонский, который у нас преподавал Новый Завет. Мы всегда ждали его лекции с большим нетерпением. Они нам приносили огромную пользу и радость. Когда отец Георгий Едлинский говорил – мы забывали обо всем. Он преподавал также еврейский язык, знал весь Ветхий Завет на еврейском. Кроме того, он был знаком с многими известными преподавателями этой дисциплины. Это была очень занимательная личность, которую невозможно забыть. Потом, к сожалению, сотрудники министерства по делам религии нас вычислили, что мы достаем литературу из Бельгии и распространяем ее среди киевских диссидентов. Был приказ из КГБ выгнать всех нас из семинарии. Тогда ректором был архимандрит Иларий. Ему удалось отстоять одного меня, всех других участвовавших в этом деле выгнали. Они вынуждены были уехать в Среднюю Азию. Там их рукоположили, и там же они несли священническое служение. Однако, не у всех это дело закончилось хорошо. Я знаю, что Адыгеев Федор был очень горячий в своих высказываниях, за что его засудили. Он отбывал срок в месте лишения свободы, где были тяжелые работы. На одной из них поранил себе ногу, так что понадобилась операция, и ему ее ампутировали.
Я думаю, лучшее, что во мне есть – это слова благодарности своей семинарии и преподавателям, которые не жалели себя для того, чтобы научить нас служению людям и Святой Христовой Церкви.

– Какие в семинарии были ваши самые любимые предметы?
– Самыми любимыми были Новый Завет, История Православия на Руси, английский язык, который преподавала Вера Евфимиевна. Хорошо припоминается преподаватель церковно-славянского языка протоиерей Владимир Сокальский.

– Владыка, кто из ваших бывших однокурсников является сильной личностью?
– Это, в первую очередь, владыка Аргентинский и Южноамериканский Платон, владыка Паисий, который моложе меня. Семинария и мне с организацией моего земного бытия, моего духовного пути.
Беседовал прот. Георгий Соменок

Протоиерей Георгий Соменок,
профессор Киевской духовной академии

Для многих выдающихся деятелей нашей Церкви духовные учебные заведения были школой пастырского становления, глубокого понимания Православной веры и смысла своего служения. О семинарском периоде своей жизни Блаженнейший Митрополит Владимир вспоминал: «Здесь полностью осуществилась моя заветная мечта, которую я лелеял с детства, будучи в своей сельской церкви пономарем, чтецом и певцом, мечта полнейшего единения с Церковью и служения ей». Подавая прошение о поступлении в Духовную Академию, будущий студент заявит: «По окончании семинарии желаю с Божией помощью продолжить духовное образование, чтобы еще с большим усердием отдаться в будущем беззаветному служению Святой и Апостольской Церкви». Интересная подробность, характеризующая не только личность будущего Предстоятеля УПЦ, но и сами духовные школы, которые способствовали возрастанию молодых талантов, а значит, созидали будущее всего Православия.
О Блаженнейшем Митрополите Владимире, о его духовном облике, о личности в пору его становления в стенах Духовных школ свидетельствуют руководители этих школ. Отвечая на запрос инспектора Академии профессора Л.Н. Парийского, ректор Одесской духовной семинарии протоиерей Николай Концевич писал: «Сабодан Виктор — выдающийся воспитанник; очень хороших способностей и высокого умственного и вообще духовного развития. Дисциплинированный, выдержанный, скромный, приветливый, трудоспособный. С несомненно искренней религиозно-церковной настроенностью. Очень хороший проповедник» (См. Дудинов Петр, проф. Полнейшее единение с Церковью…// Православный вестник №2, 2006 г., с.19-20).
Не приходится удивляться тому неоспоримому факту, что, не смотря на трагедии предвоенных и послевоенных десятилетий, Православная Церковь на Руси выстояла, окрепла в своем верующем народе, в своих пастырях и архипастырях. И все это стало возможно, благодаря тем традициям, библейско-святоотеческим, православно-литургическим и церковно-историческим, которые были заложены предками во главе с благоверными князьями, святыми Владимиром (+1053) и Ольгой (+969), Ярославом Мудрым (+1054), Владимиром Всеволодовичем Мономахом (1053 –1125), преподобными отцами Киево-Печерскими с сонмом других святых угодников Христовых, подвижников благочестия и тружеников богословской науки.
Традиция духовно-светского образования, с приоритетом в сфере религиозного и с укорененностью в Священное Предание, в духовное наследие святых отцов уходит в глубь веков, в эпоху Византии, к библейско-экзегетической традиции великого александрийца Оригена (+254), к религиозно-философскому, а также богословско-историческому энциклопедизму святого патриарха Фотия (+889) и императора Константина VII Багрянородного (905 – 959). Такие святые отцы, как Василий Великий (+379), Григорий Богослов (+390), Григорий Нисский (+399) учат нас подлинно христианскому, духовно-восточному и возвышенно аскетическому боговидению, которое в корне отличается от Западного и абсолютно отличается от мистики Восточной Азии и нехристианского аскетизма.
Средневековая Русь, в лице своих духовных носителей, оказалась достойной религиозно-исторической преемницей, как античных Афин, так и Рима, Царьграда, сирийской школы Антиохии, апостольско-златоустовской, палестинской школы Иерусалима и Александрии, в лице святых Александра (+328), Афанасия (+373) и Кирилла (+444).
Наука, в том числе и богословская, шагнула в развитии и накоплении знаний так далеко, что нам сейчас тяжело обходиться без источниковедческой базы данных, подчас бывает трудно обойтись в элементарном диспуте или частном диалоге, чтобы не посмотреть в словарь, энциклопедию или не навести компьютерную справку. Наши преподаватели, священники и профессора обходились без этой научно-технической базы, когда учили своих подопечных Слову Божьему, духу и букве святых отцов, церковному уставу, гомилетическому наследию и древнеславянскому языку. В недавнем прошлом, не смотря на атеистические гонения, школа, в особенности духовная, стремилась соответствовать тем задачам и тому направлению, которые веками стояли перед ней и следовать течению, как общеобразовательному, так и традиционному.
Разумеется, из-за прерванности в традициях наша школа отстала как в научно-богословском направлении, так и в кадрово-педагогическом обеспечении. Но религиозно-человеческий фактор послевоенного лихолетья 1941-1945 годов, религиозный голод и покаянно-очистительное сознание влекли человеческую душу к Богу, в Церковь, к святым Таинствам. Я хорошо помню то время: не только подвижников, которые сейчас вошли в духовно-историческую летопись моего родного города, но их голоса, интонацию, внешний облик этих духовных людей, среди которых были и настоящие герои духа, церковные подвижники и мученики. Когда в начале 60-х годов прошлого столетия стали закрывать и разрушать святые храмы, монастыри и духовные семинарии, начались интенсивные переводы священнослужителей с одного прихода на другой. Наш семейно-родовой храм в честь святого великомученика Пантелеимона (на Куреневке) был закрыт и снесен в 1963 году. Поводом послужило то, что церковь якобы мешала строительству новой дороги, которая сейчас проходит с тыльной стороны фабрики макаронных изделий, параллельно улице Фрунзе. Это была печально известная эпоха хрущевских гонений на Церковь.
После ликвидации храма в честь великомученика Пантелеимона, его настоятель и наш духовник протоиерей Николай Фадеев (1911–1989, клирик Владимирского собора, духовник киевского духовенства, выпускник КДС 1958 г.) был переведен в киевский Свято-Покровский женский монастыре, в котором тогда служил и протоиерей Иоанн Кузнецов, бывший преподаватель КДС, весьма образованный и духовный пастырь, благообразный старец. Затем был период, когда мы посещали богослужения киевского Флоровского Свято-Вознесенского женского монастыря, где старшим священником был протоиерей Александр Скоропостижный. До этого отец Александр служил в Свято-Троицком храме на улице Красноармейской, который в одну ночь был разрушен до основания, так что несчастный в своем горе отец Александр, не найдя своего храма, стал расспрашивать у прохожих, за что был вызван к киевскому уполномоченному и получил нагоняй: «Вы что, батюшка, придуривались…». Старшим братом отца Александра был протоиерей Николай Скоропостижный, кандидат богословия дореволюционной академии. Последнее место служение отца Николая – Свято-Ильинский храм на Подоле. Они хранили традиции киевских духовных школ.
В конце 60-х – начале 70-х годов я стал прихожанином Свято-Макарьевского храма, в котором настоятелем был любимый многими поколениями киевлян, дорогой моему сердцу протоиерей Георгий Едлинский (1902–1988), сын знаменитого киевского протоиерея Михаила (1859–1937), который в 1889 году окончил КДА кандидатом богословия. Курсовое сочинение отца Михаила вышло отдельной книгой «Анатолий (Мартыновский), архиепископ Могилевский и его литературные труды». Мне уже приходилось делиться воспоминаниями об этой удивительной, духоносно чистой семейной династии священников Едлинских (книга «Любящее Господа сердце». Киев, 2004, с.330-335). Тем не менее, всякий раз, когда мысленно соприкасаешься с таким высоко духовными образами, чувствуешь их святость и свою духовную ущербность. Святость жизни, чистота помыслов, духовное достоинство и культура, – все это и многое другое, ценное в своем религиозном измерении, приобретено и умножено не только благодаря семейно-генетической наследственности, но и личному трудовому подвигу.
Можно много говорить об удивительно религиозно-нравственной атмосфере, царившей в Макарьевском храме при настоятельстве батюшки Георгия Едлинского. Его личность имела масштаб всеправославного, всероссийского духовника. Благодаря его духовному окормлению, еще будучи восьмиклассником средней школы, я твердо решил, что после армии буду поступать в семинарию. С детства я воспитывался в христианском духе. В школе меня наказывали и за нежелание ходить в театр в посту, за отсутствие на шее красного галстука, за посещение храма. Меня считали «белой вороной», а мою маму за ношение платочка (что в городе считалось «дурным тоном» и «бескультурьем»), называли в насмешку «бабушкой». Эта атмосфера враждебности психологически меня подготовила к поступлению в семинарию, где я мечтал почувствовать новую атмосферу и увидеть других педагогов. Не погрешу против истины и объективной справедливости, если отмечу, что в своей жизни мы с моим родным братом (ныне архимандритом Киево-Печерской Лавры Феофаном), более теплого, душевного, искреннего и по христиански справедливого отношения, чем у отца Георгия и его супруги Анны Сергеевны, мы не встречали ни на одном приходе. Это было воистину библейское гостеприимство и христианское отношение к молодым верующим!
Не случайно, не по воле властей и не в силу слепого стечения обстоятельств, первым ректором новооткрытой в 1947 году духовной семинарии в Киеве был кандидат богословия еще дореволюционного выпуска протоиерей Сергий Афонский, родственник протоирея Георгия Едлинского. По воспоминаниям, священника киевского Свято-Покровского женского монастыря, в котором служил в свое время и отец Сергий Афонский, протоиерея Виктора Карпова, выпускника КДС, на лекциях ректора всегда была полная тишина. Преподавал он Новый Завет. Отец Сергий читал лекции тихо, но властно, в отличие, например, от протоиерея Георгия Едлинского, который читал урок громко, почти кричал. Но обоих преподавателей студенты любили за их эрудицию, педагогический талант и духовность. По словам нынешнего духовника Барышевского благочиния Киевской митрополии протоиерея Михаила Макеева, эрудиция отца Сергия Афонского поражала. Он знал, казалось, все библейские факты и события, его даже называли «ходячей энциклопедией». Духовное чадо отца Георгия Едлинского – р. Б.Ефросинья вспоминала, что отец Сергий Афонский на приобретение книг тратил много средств и времени, собрав прекрасно подобранную и богатую по содержанию коллекцию книг, попавшую позже к преподавателям МДАиС.
Краткую заметку об открытии КДС поместил на страницах ЖМП ректор семинарии отец Сергий Афонский. Сейчас этот краткий очерк имеет значение исторической летописи. В частности там сказано, что «педагогический персонал состоит из ректора и 5 преподавателей… В результате испытаний 11 человек оказались достойными принятия в семинарию…» (ЖМП, 1947 г. №6, стр.6). Протоиерей Сергий Афонский окончил Киевскую духовную академию в 1914 году, защитив ученую степень кандидата богословских наук. По воспоминаниям лиц, имеющим отношение к Духовной императорской академии в Киеве и к профессорско-преподавательской корпорации, это была одна из лучших дореволюционных академий, как по научно-богословскому уровню, так и по древности традиций, которые своими истоками восходили еще к Киево-Могилянской братской коллегии-академии 1615–1672 и 1819 годов (в виде собственно КДА).
В свое время я был знаком с Иосифом Федоровичем Оксиюком. Мы с ним трудились в редакции журнала «Православный Вестник». Он поступал в КДА еще при митрополите Киевском Флавиане и написал кандидатскую работу под руководством Михаила Скабаллановича. Он рассказывал мне, что поступавшие в Киевскую академию считали за счастье хотя бы пройтись теми историческими коридорами, которые «дышали» древностью, духовностью и церковностью.
Отец Георгий Едлинский, будучи наслышан об ученой славе заслуженного профессора ЛДА И. Д. Успенского, который учился в начале 20-х годов XX века экстерном у некоторых профессоров старой КДА, в том числе у корифеев русской богословской мысли — протоиерея А. Глаголева, профессора Экземплярского, говорил: «Тогда у нас в КДА все такие были». Думаю, что это было сказано дипломатично, учитывая реалии советской действительности.
В марте 1921 года Сергей Петрович Афонский был рукоположен в сан диакона и назначен в Борисо-Глебскую церковь, настоятелем которой тогда был его тесть, знаменитый киевский духовник протоиерей Михаил Едлинский, вместе с которым и другими киевскими будущими новомучениками он будет переведен в 1936 году в храм Николы Набережного на Подоле. В 1937 году протоиерей Михаил и многие другие киевские священники были репрессированы. Отбывал свой срок до 1945 года и отец Сергий Афонский. Затем он принял священнический сан и служил вторым клириком киевского храма Николы Притиска. С 1947 по 1949 год протоиерей Сергий, будучи ректором КДС, преподавал Священное Писание Нового и Ветхого Заветов и Догматическое богословие. До 1961 года отец Сергий был духовником клириков Киевской епархии. В конце этого года он заболел и уже не мог совершать богослужения. Скончался 15 декабря 1963 года. Приемником отца Сергия Афонского по ректорству был знаменитый протоиерей Борис Львович Шулькевич, который был ровесником о. Сергия Афонского. Также, как и о. Сергий, в 1914 году он окончил со степенью кандидата Киевскую духовную академию и после возвращения в Киев в сентябре 1946 года служил настоятелем Николо-Притиского храма. С открытием Киевской духовной семинарии в 1947 году нес послушание преподавателя и настоятеля Свято-Андреевского храма. Однажды, незадолго до своей смерти, он говорил: «Не помню ни одного случая, чтобы я хотя бы час пропустил из своих учебных занятий по каким-либо причинам». Естественно, такой пунктуальный и дисциплинированный преподаватель, в котором чувствовалась еще закалка старой школы, пользовался огромным уважением студентов и преподавателей. Он преподавал в семинарии основное богословие, гомилетику и церковно-славянский язык. Протоиерей Борис Шулькевич скончался по пути из Одессы в Киев 16 августа 1951 года. На похоронах от лица студентов выступал И. А. Никитенко, которого я прекрасно помню по его служению в киевских храмах. Он служил в Киево-Флоровском монастыре, затем Свято-Вознесенской церкви на Демеевке и последнее место его служения – Владимирский собор. Отец Иоанн Никитенко был широко эрудированным человеком, одним из лучших киевских проповедников.
Также необходимо упомянуть протоиерея Владимира Сокальского, удивительного проповедника. Как говорил мне один из знавших отца Владимира – он готовился к проповеди всю ночь. Он был выпускником Московской Духовной Академии и кандидатом богословия уже после возрождения духовных школ 1944-1946 гг. В семинарии он преподавал гомилетику, был членом редколлегии журнала «Православний Вісник». Я помню, что свои статьи он писал на двух языках – украинском и русском – совершенно владея ими.
Протоиерей Михаил Макеев в своих воспоминаниях говорит, что в духовной школе отец Владимир организовал впервые гомилетические семинары. Он был прекрасный библиограф, человек энциклопедического ума и широты взглядов, он очень любил читать всю периодику, даже такие журналы, как «Наука и религия», «Наука и жизнь»; я уж не говорю о его феноменальной памяти.
Среди выдающихся выпускников Киевской духовной семинарии, возрожденной весной 1947 года и закрытой в мае 1961 года, хотелось бы отметить не только проповедников-священников, но и архиереев. Одним из них был нынешний председатель учебного комитета УПЦ митрополит Одесский и Измаильский Агафангел (оканчивал семинарию он уже в Одессе). О богословских трудах, об архипастырских трудах, проповедническом таланте владыки много написано. Также следует отметить нынешнего митрополита Винницкого и Могилев-Подольского Макария. Я присутствовал на его епископской хиротонии, которую в 1970 году совершил ныне уже покойный митрополит Ленинградский Никодим (Ротов). Протоиерей Георгий Едлинский говорил, что владыка Макарий был самый лучший студент, который прекрасно говорил проповеди и в совершенстве знал английский язык. Также прекрасным богословом и знаменитым архипастырем является нынешний митрополит Аргентинский и Латиноамериканский Платон (Удовенко). Он также учился в КДС, затем продолжил обучение в Ленинградской духовной академии. Знаменитым выпускником КДС также был архиепископ Орловский и Брянский Паисий. Необходимо упомянуть киевских священников, которых я знаю и которые оканчивали КДС. В числе первых ныне профессор Санкт-Петербургской духовной академии и семинарии протоиерей Владимир Сорокин. Проректор этой же академии протоиерей Александр Кудряшов, киевские священники протоиерей Василий Прихно, протоиерей Стефан Шеремета.
В заключение хотелось бы сказать следующее: как преподаватель должен в духе святых отцов иметь дар преподавания, так студенты и воспитанники должны иметь дар ученичества. Есть дар учительства, есть дар ученичества и оба эти дара должны быть поощряемы в нашей Православной Церкви. В этом наша традиция, наш залог успехов будущих поколений, в том числе залог успеха наших Киевских духовных академии и семинарии. Приведу также статистические данные о количестве слушателей духовных школ того времени.

Численность учащихся
Духовное учебное заведение 1956/57 г. 1958/59 1959/60
Ленинградская духовная семинарияМосковская духовная семинарияКиевская семинарияБелорусская семинарияОдесская семинарияВолынская семинария (1957—1958)Саратовская семинария (1956—1957)Ставропольская семинария (1954—1955)Заочный сектор Ленинградской духовной семинарииИтогоМосковская духовная академияЛенинградская духовная академияЗаочный сектор Ленинградскойдуховной академииИ того 112 126 ?146 169 16097 116 80 138 130 95140 159 109148 138 130102 159 ? 41 115 82 302 340 320 1226 1452 99 106 10358 62 139 296

Сергей Афонский

ОТ РЕДАКЦИИ.Протоиерей Сергий Афонский – одна из самых уважаемых и легендарных личностей Киева эпохи сталинских репрессий. О том уровне уважения, который он заслужил за свою исповедническую жизнь и деятельность на посту ректора открывшейся в 1947 году семинарии, говорит то, что и поныне имя его весьма известно, а фотография заняла достойное место в красном углу возле икон у старых киевских священников, переживших то страшное время. Данный рассказ – это воспоминания сына о знаменитом отце. Они погружают в эпоху тяжелейших испытаний, которые пережила Церковь в середине прошлого века.

Вскоре после октябрьского переворота 1917 года в бывшей Российской империи и на большей части Украины советская власть развернула жестокую борьбу с религией и, в особенности, с Православной Церковью. Были закрыты почти все монастыри, все средние и высшие учебные духовные заведения, большое число церквей и часовен, а лица духовного звания и преподаватели духовных школ подвергались репрессиям и ссылкам. Не обошлось без репрессивных мер со стороны властей и в отношении к духовенству и Православной Церкви в колыбели Православия – городе Киеве, где были закрыты все духовные училища, семинария и духовная академия, профессора которой в середине 20-х годов пытались искусственно продлить сроки ее существования, принимая экзамены у студентов на дому. Так, например, заканчивал учебу в духовной академии известный киевский священнослужитель, настоятель Свято-Макариевского храма протоиерей Георгий Едлинский. К концу 30-х годов в Киеве были закрыты все монастыри, а из действующих храмов остался один Набережно-Никольский на Подоле. В период оккупации Киева немцами с 1941 по 1943 год в городе, как это не парадоксально, частично произошло восстановление духовной жизни. Было открыто несколько монастырей, в том числе Свято-Успенская Киево-Печерская Лавра, возобновилось церковное служение и в ряде храмов Киева. После освобождения Киева от немецкой оккупации и с восстановлением в городе советской власти церковная жизнь еще некоторое время не испытывала на себе отрицательного давления со стороны властей, но в то же время Церковь испытывала дефицит образованных священнослужителей, поскольку ни одного учебного духовного заведения к тому времени в Киеве не действовало. И вот, в начале 1947 года Высший церковный совет принимает решение восстановить, после более чем 30-летнего перерыва работу Киевской духовной семинарии. Правящий в то время на Украине митрополит Иоанн поручает организовать работу семинарии ее будущему ректору протоиерею Сергию Афонскому. Семинария расположилась в кельях Свято-Михайловского монастыря. На кандидатуре будущего ректора следует остановиться более подробно, поскольку до своего высокого назначения он несколько лет провел в лагерях ГУЛАГа, будучи до ареста в 1938 году диаконом и регентом церковного хора в той единственно действующей Набережно-Никольской церкви, о которой выше было упомянуто, а возвратившись из ссылки в 1944 году был посвящен во иереи и всего несколько лет работал настоятелем храма святых Константина и Елены на Подоле.
Сергей Петрович Афонский родился 17 июля 1889 года в г. Богуславе. Его отец Петр Васильевич Афонский в то время был учителем духовного училища, в котором многие ученики получали первоначальное воспитание перед поступлением в семинарию. В 1902 году Богуславское духовное училище закрыли, перевели в Киев и объединили с Киево-Подольским духовным училищем. Семья Петра Васильевича также переехала в Киев, и он продолжил преподавать в училище до 1009 года. По выслуге 25 лет он решил принять священнический сан, и был назначен священником в киевский Покровский женский монастырь. Прослужив всего 3 года, отец Петр скоропостижно скончался в 1912 году, оставив матушку Елизавету Иосифовну с шестью детьми. Матушка организовывала домашнюю кухню и давала платные обеды, при этом одним из ее постоянных посетителей был известный украинский писатель И.Нечуй-Левицкий.
Сергей Петрович Афонский с 1900 года учился в Богуславском духовном училище, а в 1904 году в связи с переездом в Киев окончил Киевское духовное училище и в том же году поступил в Киевскую духовную семинарию. Далее с 1910 по 1914 год была учеба в Киевской духовной академии, которая позволила Сергею Петровичу получить профессию преподавателя преимущественно духовных учебных заведений, а также получил возможность принять в дальнейшем священнический сан и быть высокообразованным священнослужителем. Учеба Сергея Петровича в духовной семинарии и, в особенности, в Киевской духовной академии помогли ему стать высококвалифицированным преподавателем и церковнослужителем, научили его быть хорошим организатором. Следует отметить, что глубокое уважение и любовь к учебным заведениям, в которых он проходил учебу, к их профессорам и преподавателям у отца Сергия сохранилось до конца жизни, несмотря на все события, происходившие в нашей стране в XX веке.
После окончания Киевской духовной академии с 1914 по 1916 год, тогда еще псаломщик, Сергей Петрович работал учителем Тульчинского епархиального училища и Тульчинской женской гимназии. С 1916 по 1920 был учителем одновременно в двух женских духовных гимназиях в Киеве.
Начиная с 1920 года, несмотря на постоянные репрессии и гонения на Церковь, Сергей Петрович всю свою трудовую деятельность посвящает пастырству: с 1920 по 1921 год служил псаломщиком в киевском Борисоглебском храме, а приняв в 1921 году сан диакона служил в том же храме до 1934 года, когда церковь была закрыта и полностью разрушена. Тогда же отец Сергий как «служитель культа» был лишен избирательных прав и не имел права жительства в Киеве. До 1937 года он жил то в Житомире, то в Белой Церкви. Период служения отца Сергия диаконом в Борисоглебском храме города Киева были для него, пожалуй, самыми благотворными и значащими, ведь служил он под церковным руководством известного киевского протоиерея – Михаила Едлинского, которого в то время за его высокое благочестие, скромность, любовь как свои прихожане, так и многие киевляне, считали святым. Протоиерей Михаил был тестем отца Сергия: последний был женат на дочери отца Михаила Вере. В 1937 году отца Михаила арестовали и через два месяца расстреляли. В настоящее время протоиерей Михаил канонизирован Русской Православной Церковью Зарубежом.
В 1937 году Киевским Митрополитом Константином (священномученик, убит на допросе в Лукьяновской тюрьме столицы) отец Сергий Афонский был назначен диаконом Набережно-Никольского храма и одновременно служил в нем регентом церковного хора, который сам организовал и научил церковному пению. Это стало возможно благодаря тому, что учась в духовной академии отец Сергий получил еще и отличное музыкальное образование, которым щедро делился с участниками и солистами хора.
Учителем отца Сергия по хоровому пению был известный украинский дирижер хора Александр Кошиц, который после октябрьского переворота эмигрировал со своим хором в США. В то же время следует отметить, что все четыре сына протоиерея Петра Афонского имели хорошие голоса и прекрасно пели, но в особенности, широкую известность получил хор, которым руководил эмигрировавший за границу брат отца Сергия, Николай Петрович Афонский. Он был известен благодаря своим гастролям по всей Западной Европе и Америке и тем, что в качестве солистов в хоре пели такие известные певцы, как Федор Шаляпин и Николай Гедда.
Протоиерею Сергию власти предложили прослужить диаконом и регентом Набережно-Никольской церкви всего один год, уже 23 июня 1938 года ночью он был арестован и помещен в Лукьяновскую тюрьму, а через некоторое время ему было предъявлено обвинительное заключение следующего содержания: «Афонский Сергей Петрович является служителем религиозного культа Тихоновской ориентации, монархически настроен, группирует контрреволюционный актив из бывших монахов Печерской Лавры под видом участника хора и церковников и проводит антисоветскую агитацию среди верующих, направленную против политики партии и Советской власти. Среди участников хора и верующих он распространял слухи о скорой гибели Советской власти, клеветнически истолковывал мероприятия партии и Советской власти по отношению к науке и культуре, говоря, что среди советских студентов преобладает безграмотность и распущенность, при этом восхвалял старую царскую науку в духовной академии, а также духовных лиц, архиереев, профессоров академии, монахов Киево-Печерской Лавры, приглашая их к участию пения на распев акафистов. Он также был сильно озлоблен закрытием церквей и заменой их культурными учреждениями». Несмотря на длительные и многочисленные допросы с применением физических мер, несмотря на заявления нескольких свидетелей из числа сослуживцев по Набережно-Никольской церкви, отец Сергий остался при своих показаниях, которые отвергали все предъявленные ему обвинения, за исключением одного, в котором он восхвалял духовную школу, из которой вышел, ее профессуру и преподавателей. Тем не менее, согласно протоколу Особого Совещания при НКВД СССР, отца Сергия «за контрреволюционную деятельность» постановили заключить в Исправтрудлагерь сроком на пять лет, место заключения: город Соликамск, Уссоль лагерь НКВД, Верх-Вельминский Лагпункт. В первый же год пребывания в лагере отец Сергий тяжело заболел и был помещен в лазарет, из которого живым и здоровым редко кто выходил. Его спасла матушка Вера Михайловна, которая, оставив дома в Киеве шестерых детей, отправилась на поиски своего мужа на Северный Урал и нашла его больного и практически при смерти. Привезя с собой продукты питания и теплую одежду, матушка Вера спасла отца Сергия от гибели.
В 1943 году отца Сергия освободили из лагеря, однако, в связи с продолжающейся войной и временной оккупацией Киева немецкими войсками ему пришлось еще год прожить на Урале, работая ночным сторожем на базе. В 1944 году, добившись разрешения на проживание в родном городе, отец Сергий возвратился в Киев и вскоре принял сан иерея с назначением настоятелем храма Константина и Елены на Подоле, а в 1946 году старшим священником киевского Свято-Покровского женского монастыря. Этот же год стал для отца Сергия решающим в плане подготовки к открытию в Киеве духовной семинарии. И хотя первые наборы учащихся были сравнительно небольшие – 10-12 человек, тем не менее, их следовало обеспечить жильем, питанием, классными комнатами, библиотекой, а главное – найти и пригласить на работу достойных и профессиональных преподавателей. Несмотря на все трудности, связанные с организацией и подготовкой к работе семинарии, она была открыта весной 1947 года, а первый выпуск состоялся в 1950 году, ректором семинарии тогда оставался протоиерей Сергий Афонский, инспектором протоиерей Александр Луценко, секретарем отец Георгий Едлинский. В качестве преподавателей в семинарии работали отец Борис Шулькевич, отец Владимир Ганецкий, отец Константин Корчевский, отец Николай Скоропостижный и другие. Государственные органы со своей стороны также контролировали работу семинарии. Известно, что на одном из съездов комсомола Украины бывший секретарь ЦК Шелепин резко критиковал комсомольскую организацию Украины за то, что при поступлении в Киевскую духовную семинарию наблюдается большой конкурс на каждое место, и при этом в качестве абитуриентов выступают молодые люди комсомольского возраста.
Спустя некоторое время, после очередного закрытия Михайловского монастыря семинария переселилась в цокольное здание Андреевской церкви, а в начале 60-х годов семинарию снова закрыли, однако, несмотря на сравнительно малое время своего существования, Киевская духовная семинария сумела подготовить и воспитать более ста церковных деятелей, верно служивших и служащих Святой Православной Церкви.

– Михаил Семенович, какова была церковно-психологическая атмосфера в КДС, когда вы поступали в число учащихся?
– Ситуация была довольно непростая. Духовная семинария открывалась в послевоенные годы (1947 – 1948). Еще в военные годы тоталитарное государство сменило жестокие гонения на более-менее толерантное отношение к Церкви. В тяжелые годы войны страна вспомнила, что есть Православная Церковь на Руси великой, и что Господь через нее поможет победить врага. Вот на этой волне, я считаю, и по Промыслу Господню, и возродилась духовная жизнь и Киевская духовная семинарии. Она открылась в 1947 году, а я был студентом 1-го курса 1948 года. Я пришел из Политехнического института, в который поступил в 1947 году, и уже в 1948-м я вынужден был уйти из-за того, что я никогда не был пионером, и, соответственно, не состоял в комсомоле. Когда я поступил в институт, меня сразу вызвал комитет комсомола, где меня спросили: «Как это понимать? Ты желаешь быть советским инженером и при этом не быть членом партии? Это недопустимо!». Доверия ко мне не было, мне пришлось забрать документы. В 1948 году я решил поступать в Киевскую духовную семинарию, что на те времена было весьма сложной задачей. Вступительные экзамены принимали ректор отец Сергий Афонский и инспектор отец Александр Луценко. Когда меня кратко расспросили, откуда я, и что собой представляю, то оба в один голос настоятельно начали рекомендовать мне вернуться в институт, и только после его окончания поступать в семинарию. Я увидел в этом так называемом «пожелании» давление, которое они испытывали по поводу контингента, поступающего в духовную семинарию. Как я потом понял, у них были конкретные, четкие рамки, определенные властями, каких абитуриентов принимать, а каких нет. Я был возмущен до глубины души. Не знаю, как это выразилось внешне, но я сказал на собеседовании, что никогда не вернусь в светский вуз, и что если меня не примут в киевскую семинарию, то я буду поступать в другую. Я выразил твердое решение поступить в духовную школу. Тогда они задали мне еще несколько вопросов, на которые я легко ответил, так как тщательно готовился к вступительным экзаменам. Таким образом, я стал студентом КДС, это был 1948-й год. В то время в церковной среде бытовала атмосфера неуверенности, постоянной оглядки, чувство неполноценности, того, что мы делаем что-то противозаконное, противоестественное с точки зрения советской идеологии и даже противогосударственное.

– Первым ректором Киевской семинарии с момента ее открытия около года был отец Сергий Афонский. Расскажите о ваших впечатлениях от этой личности?
– Это была личность для нас святая. В этом слове, я считаю, все эпитеты сконцентрированы, сфокусированы, и больше сказать о нем нечего. Каждое его слово принималось нами как «Завет Господний». Он преподавал у нас историю Ветхого Завета. На его уроки мы приходили как на праздник, а после лекции уходили под благодатным воздействием этого величайшего богослова – нашего любимого преподавателя. Сказать о нем можно еще очень много…

– Михаил Семенович, скажите, пожалуйста, какие преподаватели и предметы запомнились Вам больше всего?
– После отца Сергия лучшим преподавателем я бы назвал отца Георгия Едлинского. Великолепный человек, истинный священник, талантливый преподаватель. Своей искренностью в вере старался преподнести нам истины Христовы, причем делал это мягко, с любовью и даже с юмором. Нас называл только ласковыми, родительскими словами. Он преподавал у нас катехизис и церковно-славянский язык. Мы усердно учили его предмет и отвечали на волне особой торжественности. Я несколько раз был у него на богослужении и, хотя он был немножко косноязычным и голос у него не блистал, тем не менее, служба была у него богодухновенною.
Также хотел бы рассказать про ректора о. Бориса Шулькевича. Я не нахожу нужных эпитетов, хотя их много для того, чтобы охарактеризовать этих людей, но этот человек олицетворял самые прекрасные качества христианской души. Он тоже заканчивал духовную академию еще до революции, сдавал последние экзамены после этого события, но у преподавателей дореволюционных. Около двадцати лет он проработал преподавателем на кафедре лингвистки в Горловском педагогическом институте. Это был эрудит высочайшего класса. Он не мог реализовать себя как лингвист и как богослов, потому как у него не было ни времени, а может, и востребованности с нашей стороны той категории и того уровня, которым обладал он. Я всегда вспоминаю его как милейшего человека, истинно духовного, настоящего священника.

– Я в свое время застал преподавателя отца Николая Скоропостижного, который закончил Академию. Что вы можете рассказать о нем?
– Он был россиянин, и это он всегда старался подчеркивать. Мы это воспринимали очень спокойно. Он несколько был своеобразен в методике преподавания: начинал с какой-то были, или сказки, полуанекдота, но, тем не менее, свои предметы (сравнительное богословие, литургику) он вел на высоком уровне. На лекциях рассматривались своеобразные вопросы, на которые тяжело было дать однозначный ответ, потому что, находясь под давлением совдеповской идеологии, преподавать сравнительное богословие было очень сложно. Страна находилась под железным занавесом. Каждый оглядывался и думал о том, правильно ли он произнес слово и как это слово может быть интерпретировано кагебистами. Поэтому все были осторожны, все время как бы озираясь.

– Проходя иподиаконское служение в соборе, я еще застал о. Владимира Сокальского. Что вы можете сказать об этом человеке. Насколько я знаю, он заканчивал Московскую духовную академию в советское время…
– Я не знаю, каким он был преподавателем духовной школы, так как в мою бытность семинаристом он у нас еще не преподавал. Мы с ним познакомились позже, после того как я закончил киевскую семинарию. Но мы по долгу службы каждое воскресение своим семинарским хором пели во Владимирском соборе, где отец Владимир был вторым священником, а настоятелем тогда был о. Константин Ружицкий. О нем я знаю, что это был великолепнейший оратор, проповедовал несравненно. Его проповеди я слышал лично.

– Михаил Семенович, что дала вам духовная семинария в духовно-интеллектуальном плане?
– Во-первых, тот удел Господний, который был дан каждому из нас в области веры и в сфере интеллекта – расцвел. Под воздействием такой когорты преподавателей, о которых я рассказал, начатки нашей веры приобрели вполне определенный, четкий, логический смысл. Мы получили залог на всю нашу последующую жизнь, и в интеллектуальном, и в морально-этическом планах. Главным результатом того насаждения, которые мы получили через уста преподавателей наших духовных семинарий является то, что и я, и мои сверстники, которые еще живы, считаем, что православная вера была, есть и будет наибольшей ценностью нашей жизни.

– С кем вы дружили в семинарии и продолжаете дружить доныне?
– У нас была такая четверка: Кахно с младшего курса, Клименко, Куприцкий. Мы сидели за последней партой. Я не скажу, что у нас была задушевная дружба, но идеологическая и, я сказал бы, политическая, если меня можно причесть к когорте интересующихся политикой, так как я был и остаюсь в курсе политической жизни. Я сорок лет наблюдал всевозможные политические баталии, события 30-х годов, коллективизацию, голодомор, и сам все это пережил. Мы любили обсудить политические темы, и в этом плане были едины и дружили. Касательно продолжения дружбы получилось так, что общение наше было искусственно прервано. Это уже тот случай, когда политика заинтересовалась мною. Меня решили лишить возможности и продолжать обучение, и дружить с сокурсниками, и реализовывать себя в духовном плане. Я прекратил связь с ребятами. Так, встречались периодически, но связи я не мог поддерживать, потому что я уже был политически неблагонадежен. Да я и сам не желал этого, потому как это могло повредить моим друзьям. Их могли заподозрить в том, что я их сагитировал против Советского Союза, поэтому дружба наша прекратилась. Я не знаю, кто остался в живых из моих сокурсников, не знаю, остался ли Левицкий Николай из Боярки. Больше я ни о ком не знаю.
Скоро я буду праздновать юбилей, и, не взирая на то, что я пережил репрессии, много неприятностей, издевательства, презрение, но я все выдержал и благодарю Господа за каждую прожитую минуту! На суде, когда мне выносили приговор и отправляли в ГУЛАГ, на вопрос: верующий ли я человек? — я ответил, что этот вопрос не имеет отношения к моему делу. Мне сказали, что это имеет большое значение. Я попросил зафиксировать в протоколе, что верил, верю и буду верить непоколебимо. На том я и стою по сей день.

–Я еще застал знаменитого Толстого, который был регентом во Владимирском соборе и он, насколько я помню, был преподавателем пения. Что Вы можете рассказать об этой сфере деятельности духовной семинарии?
– Есть такое латинское выражение «nom munte se muntum». Очень трудно описать все то, что я услышал и прочувствовал в стенах духовной семинарии. Я хорошо помню Василия Андреевича Татарова. Перед ним был будущий епископ Хмельницкий о. Василий Кичигин. Татаров был человеком верующим, грамотным музыкантом. Был как Закхей в Священном Писании – «ростом мал», и когда пытался на нас воздействовать физическими движениями, то вызывал иногда маленькую иронию. Но, тем не менее, мы всегда чувствовали его большой талант. После него к нам пришел великий талант Петр Дмитрович Толстой. Это великолепный церковный регент.

– Вы помните годы его жизни?
– Годы жизни не помню, а вот умер он приблизительно в 1968 – 1969. Он вернулся из заточения, после чего, как мне передали, Петр Дмитриевич умер. Это человек, который учился у ног самого Гамалиила, подобно святому апостолу Павлу.

– Вы имеете в виду Гончарова?
– Нет. Калишевского. А Калишевский, как мы знаем, был гигант, которому на свете равных не было и думаю, что скоро и не будет. Петр Григорьевич Гончаров был зав. кафедрой хорового дирижирования в Киевской консерватории. Я бывал у него на квартире, брал у него уроки, присутствовал на его репетициях, на службах в Крестовоздвиженском храме, где он управлял в последнее время. Я получил универсальное образование в плане киевского хорового, церковного стиля, потому как учился у представителей разных направлений – это и Гайдай, Толстой, Гончаров, Сазоненко, Татаров, Снежинский и еще много других регентов. В своей творческой деятельности я пытаюсь оперировать теми зафиксированными знаниями, впечатлениями, которые остались в моей памяти, и пытаюсь сохранить репертуар, стиль именно наш, киевский. Не знаю, как это мне удается.

– Верующий народ с духовной отрадой слушает ваш хор и особенно те песнопения, в которых Вы солируете. Сейчас, наверное, оскудели таланты. Насколько Вы сами довольны своим хором? Может быть, снижается культура в пении, духовность?
– С нынешним коллективом я работаю с 1975 года, когда еще я только начал трудиться во Владимирском соборе, откуда по известным причинам я ушел. Большая часть коллектива ушла со мной. Я с большим сожалением вынужден констатировать только то, что сохранить прежние силы не удалось. Все мы люди, у хористов есть семьи, квартиры, работы, плата за квартиру… и каждый из них стремится, чтобы что-то заработать на жизнь. И в результате упадка в финансовом обеспечении хор наш сейчас находится в плачевном состоянии. Некоторые хорошие партии сохранились, некоторые, такие как теноровые, совсем находятся в упадке. Но на днях Его Блаженство дал распоряжение повысить оклады, вследствие чего наш старый тенор вернулся и, думаю, если так пойдет дальше, нам удастся что-то возобновить. После ухода из Владимирского собора нам пришлось ютиться в храме Воскресения Христова. Нам почти ничего не платили, мы работали на энтузиазме, и это приводило к профессиональному спаду. На этом уровне мы находимся и сейчас. Уверен – когда у нас появится кафедральный собор, всё качественно изменится к лучшему. Нам не придется толпиться на клиросе, у нас будут большие хоры, новые пюпитры (на старые уже стыдно смотреть). У нас на сегодняшний день нет даже шкафа для того, чтобы в случае необходимости поменять репертуар, негде проводить спевки. Приходится просить администрацию музея дать нам возможность проводить спевки, и нам разрешают всего лишь на час-полтора. Я не знаю, как нам это удается, но мы пытаемся держать репертуар на уровне, и сохранять исполнительский уровень.

– Дорогой Михаил Семенович, разрешите Вас поздравить с Вашим грядущим 80-летием! Желаю Вам духовного и физического здоровья, а самое главное нравственного совершенствования, крепости физической, чтобы вы могли и далее услаждать слух верующих!
– Спаси Господи, взаимно!

Беседовал прот. Георгий Соменок

– Отец Михаил, расскажите, какой была Киевская духовная семинария, когда Вы поступили в число учащихся? Кто из преподавателей больше всего запомнился?
– Я поступил в КДС в 1951-м году. В тот год умер знаменитый ректор о. Борис Шулькевич. Весь Киев был в трауре. Он был весьма грамотен и добрый по характеру. Все семинаристы плакали, когда он умер. Следующим ректором был о. Владимир Ганецкий. Он был преподавателем с большим опытом. Я хорошо помню нашего инспектора, приехавшего из Москвы – о. Александра. Он служил в церкви на Красноармейской и преподавал у нас пастырское богословие. Еще из знаменитых деятелей того времени можно назвать о. Сергия Афонского, которого называли «ходячей энциклопедией». Он ходил в семинарию из Покровского монастыря в рясе, в то время как уполномоченный по делам религии запрещал ходить по городу священникам в рясе или подряснике. А он был крупного телосложения, и так пешком от самого монастыря шел в семинарию. Нас поражало, что он мог к любому месту из текста Нового Завета назвать параллельные места из других посланий или книг как Нового, так и Ветхого Завета. Его боялись, и на его уроках шума никогда не было, даже вопросы боялись задавать. К тому же он был регентом в Киево-Братском монастыре, когда при нем была еще духовная академия. Он отличался своим голосом и манерой пения. Полной его противоположностью был о. Иоанн Гарянов. На его уроках студенты, к примеру, чинили свою одежду, ботинки подбивали. А он им говорил: «мальчики, лучше б вы послушали». У него был родственник, ректор Ленинградской семинарии о. Константин, который ранее нес послушание ректора в Жировицкой семинарии. Также преподавал у нас о. Константин Кальчевский, который приехал из России по направлению учебного комитета. Он преподавал у нас общую историю. Имел три высших светских образования и к тому же, окончил Московскую духовную академию. Это был любвеобильный старец, настоящий отец своих детей. Часто клал под подушки студентам то шоколадки, то перчатки, носовики, еще какие-то подарки. А мне, когда я был в армии, все время посылки присылал. Нас обычно забирали в армию по два человека, со второго курса, а я пошел один. Мне было тяжело служить, и я все жаловался в письмах, а он мне отвечал: «большому кораблю большое плавание». Помню еще диакона Михаила Бойко, который мне писал: «Ну что ж, Мишуня, пятерки получал? Вот теперь докажи на деле свои пятерки. Что ты раскис. Ты же воин? Покажи, что ты воин!». Отец Константин о себе писал, что так увлекся науками, что забыл, что он человек мужского пола и ему надо жениться. А когда задумался, так ему миновало сорок лет, и поэтому остался целибатом. Его письма я храню до сих пор. Когда он еще работал методистом, то ездил верхом на коне и, видимо, однажды конь взбесился и скинул о. Константина. При этом он ушиб себе колено и всю жизнь ходил немного хромая. Когда я уходил в армию, он мне показал большой золотой крест с цепочкой и сказал, что я получу его, когда вернусь. А когда я вернулся, то его перевели в Московскую семинарию, так как к тому времени почти все семинарии закрыли. Он служил под Москвой и поехал к своему студенту на Великий Четверг, где ночевал в церковном доме. Ночью этот дом подожгли комсомольцы, и так он там и сгорел. Второй класс оканчивали Михн, Макариус, Свистун. А со мной о. Алексий Ильющенко, который жил в покоях митрополита Иоанна (Соколова). Был еще преподаватель отец Иоанн Кузнецов, преподававший у нас в первом и втором классе. Тогда был такой закон, что в старших классах (третий и четвертый) могли преподавать только те, кто защитил кандидатские диссертации. Едлинский был у нас секретарем ученого совета. В третьем классе учились о. Николай Хоменко, Рудневский и Ильющенко.

– Назовите свои самые любимые предметы.
– Моим самым любимым предметом было нравственное богословие, особенно когда появилась новая когорта преподавателей, окончивших Московскую академию. Это были Гермоген Шиманский, который, кстати, работал над созданием танка Т-34. Гермоген Иванович часто нам
рассказывал историю о том, что когда в детстве умирал, то папа, который работал железнодорожником, послал праведному Иоанну Кронштадскому телеграмму, что умирает мальчик. Через сутки пришел ответ: «Мальчик будет жить»… Был он очень строгим преподавателем, чем-то напоминал Сарычева, когда я учился в Московской академии. А Сарычев был такой сухой, наставит за урок двоек и тихонько уйдет.
Вспоминаю случай, связанный с бывшим помощником инспектора
Саратовской семинарии Дулуманом, который отрекся от Бога. Так вот, он
однажды выступал в Киеве по радио и в университете с лекциями, направленными против бытия Бога, после чего на площади Калинина устраивал вечер с такими же лекциями. И наши студенты тоже туда ходили. После этого Шиманский спросил, кто был на лекции. Всем, кто был, поставил по двойке. По его словам, мы еще не были духовно крепки, и потому слушать эти лекции нам было непозволительно.

– Отец Михаил, а о. Владимир Сокальский преподавал у вас?
– Да. Это был замечательный гомилет. Он организовал при семинарии кружок гомилетики, а до этого никто не знал, что такое вообще существует. Эти занятия были внеурочные. Я туда также ходил. Там мы изучали проповеди митрополита Николая (Ярушевича). У Сокальского была своеобразная манера чтения. В Андреевской церкви был такой обычай — каждую среду читать акафист Андрею Первозванному, собирался весь Киев послушать, как он равномерно и догматически произносит проповеди.

– Я читал проповеди Афонского, но все же они лучше воспринимаются на слух…
– У него они были академические, а о. Владимир Сокальский старался вести диалог с прихожанами. Он был просто умницей, занимался библиотекой, все время добавлял в ее фонд новые издания. Когда я вернулся из армии, ректором был уже отец Иоанн Одинский. Вспоминается также о. Николай Концевич, интеллигент, прекрасно владел словом, был со всеми вежлив. Он тоже посылал мне и письма и посылки в армию. В то время был «Карибский кризис», была угроза ядерного удара. Надо было вокруг Москвы сооружать защитный пояс, собирали людей отовсюду, забирали студентов из институтов, университетов и нашей семинарии. Семьсот человек забрали из Киева. Посадили в вагон, на перроне были невесты, родители, а я был сирота. Так отец Михаил Вишняков наготовил мне чемоданчик в дорогу. Поезд уже двинулся, и вот он подбегает и бросает мне целую кипу книг, на обложке которых красовалась надпись «Киевская духовная семинария». Все сразу начали говорить, что вот среди нас есть поп, все начали спрашивать так ли это, ну а отрекаться нельзя, и вот я доехал только до Конотопа, а уже стал для всех попом! Был еще такой случай. Хлопцы пекли картошку на складе, а мне тоже хочется, и вот я говорю: «дайте картошину», а они мне отвечают: «отпусти семь грехов», а я не растерялся и в шутку сказал, что это очень много, на один согласен. Потом после армии прибыл к нам о. Иоанн, впоследствии митрополит Виндленд, духовное чадо митрополита Днепропетровского Гурия, который за четыре года закончил семинарию и академию, кроме того, он имел светское образование – был преподавателем в горном институте. При нем мы провели отопление в Андреевской церкви, где до этого была калориферная система, сделали мы храм внутри, где раньше был дровник. Сам он был смиренный, но в тоже время настойчивый в учебном процессе, хорошо знал и преподавал Догматическое богословие. Свою семейную жизнь я начал в армии, где специально женился, зная историю с Чистовым, когда его отчислили за то, что женился до окончания семинарии. Ректор не разрешал жениться до окончания учебы. В духовной школе не было ни одного священника, ни диакона. Даже трапезу благословлял староста. Тогда о. Иоанн решил, что в семинарии должен быть свой священник. И поскольку я пришел из армии и был соответственно старше, он пошел ходатайствовать за меня, чтобы меня рукоположили. Я очень обрадовался, так как хотел послужить диаконом. Я написал прошение, он также поручился за меня, что я достойный и отправил прошение митрополиту на подпись, однако, безрезультатно. Вот так у нас без священника и закончилось бытие семинарии, после чего нас перевели в Одессу.

–Вы учились в Одессе?
– Я закончил семинарию в Киеве и поехал в Москву.

– В каком году вы рукоположились?
– Я пришел из армии в 1957-м, в 1958 закончил семинарию и в 1959 рукоположился. А после этого в 1961-м закрыли Лавру и семинарию. Сначала под видом ремонта, а потом поместили туда какой-то институт.

– Что вам дала духовная семинария в духовно-интелектуальном плане?
–Я обрел то, что искал. Будучи в школе гонимым за то, что прислуживал в церкви и за то, что пропустил три дня учебы из-за Пасхальных дней, был выкинут из седьмого класса. А мои книги полетели в грязь. И я полмесяца учился как бы заочно. А еще помню в школе, если я выходил раньше всех после звонка, меня догоняли ребята, прыгали на шею и били кулаками. Дразнили попом. Я всегда хотел быть на клиросе, читать «Царю Небесный…», лампадку зажигать. И так и случилось, когда попал в семинарию, стал старостой и на трапезе и молитву читал, и лампадку зажигал. Ну и конечно, Лавра повлияла. У нас все студенты делились на «светских» и «духовных». Первые стремились погулять по городу, а вторые старались пойти в Лавру, помолиться в пещерках. Мы в Свято-Успенской Лавре пели на ранней литургии. Помню, тогда регентом был отец Феодосий на правом клиросе, а на левом епископ Нестор. После этого нас всегда поили чаем, и потом мы пели позднюю в Андреевской церкви. Тогда там богослужение начиналось в десять утра и длилось где-то до часа. На них ректор проповеди всегда говорил около часа, так что студенты просто изнемогали от этого. Те же, которые приходили на службу после ранней, легче это переносили, так как перед этим немного подкреплялись у монахов. А после поздней службы ходили по пещерам Лавры. Поэтому там мы получили духовный ориентир. Нас учили, что школа не дает знания, а показывает путь к знанию. Читал много в семинарии, общался с духовными людьми. Соборы, Лавра одухотворяли нас. Кто бежал после обеда в кино, а кто в Лавру.

– Дорогой отец Михаил, большое спасибо за Ваше интервью. Желаю вам здоровья, духовных и физических сил, а самое главное — спасения души и чтобы у Престола Божия молились за всех нас. Многая и благая лета!
– А я желал бы, чтобы студенты не теряли связь со старой семинарией. Допустим, я еще застал преподавателей, которые учились и преподавали в Киевской духовной академии. И вот преемственность потерялась. Хрущев как закрыл Лавру и семинарию, так этот пробел остался и по сей день. Семинаристы и молодежь не интересуются богословием, как было раньше, а увлекаются бизнесом. По окончании духовных школ идут торговать. Это очень печально…

Беседовал профессор Киевской духовной академии,
Протоиерей Георгий Соменок